— Я и про него, про пана, ничего плохого не скажу, хоть мы и злы друг на друга, — снова заговорил отец. — Я и сам бы бог знает что натворил, если бы у меня такая пшеница сгорела. Но что же делать? Я тоже не мог обиды стерпеть. А если я и вправду виноват — так поделом мне, что меня отсюда выгонят. Пусть уж другие эту землю берегут до лучших времен. Говорят, большая война будет. Так, может быть, после нее все наладится...
Они потолковали еще, пока не спохватились, что час поздний.
— Иди, Юльця, иди скорее, — торопили родители дочку. Но, когда она была уже у дверей, воротили ее.
— Юльця!
Она обернулась.
— Юльця, а тебе-то ведь остаться придется? Ты на службе...
Она потрогала пальцем дверную щеколду и медленно ответила:
— А я думаю отказаться от нее и с вами ехать.
— Да ведь у тебя здесь жених, дочка. Как же будет с Посилеком?
На этот раз прошло немало времени, пока Юлька отозвалась голосом хриплым, словно ей сдавило горло:
— Если он меня хочет, то придет за мной и в город, а если нет — и тут меня не найдет.
Старики успокоились, вздохнули с облегчением.
— Это ты разумно говоришь, — похвалили они ее, а когда Юлька ушла, признались друг другу, что им приятнее иметь ее еще год-другой при себе.
— Потому что нам нелегко будет. Надо налаживать все сызнова, новую жизнь начинать, а Юльця такая молодая, здоровая, веселая, как утренняя зорька. Еще успеет под венец.
Но на эту «новую жизнь» они нескоро еще выбрались. Выехали только к осени.
Воз теперь был больше нагружен, чем тогда, когда ехали сюда. Увозили они кое-какую одежду, кур, немного денег, вырученных за поросенка и скопленных на корову, а кроме кота, была у них теперь еще и собака. Но уезжали они все с тем же чувством: единственная их надежда — то, что они вместе. И они мужественно ожидали неизвестного будущего.
Отец с посеревшим лицом стоял у телеги и торопил:
— Скорее, скорее, что даром время терять?
Наконец все забрались на телегу, сунули меж старой рухляди мешок с котом, шумно разместились. Юлька уселась впереди.
— Зузя, держи собаку!.. Куры не вылетели бы!..
— Ну, готово? — спросил возница.
— Поезжай, — отвечали ему. — С богом!..
Когда выезжали на шоссе, все отвернулись, чтобы не видеть кирпичного домика. Он уже был окончен и, подсыхая, стоял в блеске последних теплых дней.
Ехать было недалеко, до города — не больше мили. Но этот короткий путь вел в новый для них мир, к новым людям и чуждым обычаям. А кроме того, этот путь вел уже не к земле, а к чему-то неизвестному. Оттого он им казался дальним, более далеким, чем в любую деревню, чем в Пруссию, чем за море, — самым дальним из всех путей.
У нас в деревне было много кур, и все мы их очень любили. И все-таки иногда нам приходилось вести с ними ожесточенную войну.
Войну из-за чего? Из-за клумб. Весной клумбы вспахали и хорошо разровняли граблями. Из парников принесли цветочную рассаду и посадили в рыхлую влажную землю. Куры тогда ходили у самой изгороди, по временам мирно поквохтывая. Казалось, что они ничего не заметили. Но, как только все отошли, они тотчас начали приближаться. Сперва они притворялись, что никуда не спешат, и медленно, медленно поднимали одну ногу, затем другую; проходило немало времени, прежде чем они делали шаг. Затем внезапно — туп-туп-туп — куры пустились бежать, да смело так, быстро, только перышки тряслись. Можно сказать куры мчались с остервенением. Не знаю, что их погнало: убедились ли они, что их никто не подкарауливает, либо испугались, что вдруг клумбы убегут. Но клумбы не убежали, наоборот, они безмятежно оставались на месте, и слабая рассада чуть-чуть высовывалась из рыхлой земли.
У кур когти сжимались и разжимались, так им хотелось поскорее приняться за эту землю. Закудахтав от радости, они немедленно копнули в обе стороны. Петух похлопал крыльями и проворно взялся за работу, приговаривая: тук-тук-тук. Крохотные астры, флоксы, петуньи взлетали вокруг него и падали, помятые, на траву.
Все это увидали мы из окна. Вопль отчаяния пронесся по нашему дому, кто-то даже расплакался. Мы выбежали с шумом, с гневом и жаждой расправы. Экое стряслось! Куры хороши и цветы хороши. Куриные сердца бьются, как наши, и цветы растут, как мы. Но теперь куры — наши враги. И мы объявили им войну.
— Куры, кыш! Пошли, пошли! Кыш!
Куры, ошалев, бежали прочь.
Мы посадили обратно покалеченные росточки, укрепили их прочно в земле и долго смотрели, не выпрямятся ли, не посвежеют ли? Потом отошли на минуту и подождали — может быть, они очнутся сами? Опять подбежали. Блеклые верхушки саженцев по-прежнему клонились к земле, а листики, повернутые левой, бледной стороной, бессильно свисали со стеблей. Нельзя было допустить, чтобы то же самое произошло с остальными цветами.
Мы приволокли в парк кучу хвороста, целые горы которого лежали во дворе. Разложили на клумбах большие кривые развилистые сучья. Цветочкам это ничуть не мешало, так как ветви нависали над клумбой и только некоторыми сучками и концами упирались в землю.
