— А пусть тем добра не будет, кто наврал, будто я курил в поле! Пусть они скажут это мне в глаза, эти брехуны, что человека загубить хотят!
— Это ты меня сгубил! По миру меня пустишь, сукин сын, если будешь так хозяйничать. Но раньше ты у меня пойдешь побираться!
— Стану я сидеть и дожидаться этого! Уж теперь меня не уговорите по ночам ваш хлеб в поле стеречь, нет!
— Иди, ночуй на том поле, что мне спалил! Его стереги!
— А кто это поле обрабатывал? Да неужто я бы стал поджигать то, что я сеял и своим потом удобрял?! Нет, когда вас поджигать будем, то не с хлебов начнем, не с поля!
— Иди, ночуй там! — не слушая, кричал пан уже во дворе усадьбы. И вдруг зашатался и, схватившись, чтобы удержаться, за розовый куст, вырвал его с корнем.
Сразу наступила тишина. Одни побежали спасать пшеницу, другие спокойно разошлись.
Юлька хотела бежать за отцом, но ее спешно послали в конюшню с приказом запрягать и ехать за доктором.
— Пан захворал! — кричала она, несясь по двору к конюшне.
У колодца два конюха поили лошадей, они молча прислушивались и с напряженным вниманием посматривали в сторону дома.
— А где же это пшеница сгорела? — зашептала Юлька со слезами.
Конюхи все так же молча указали ей на открытые ворота между овинами. Она вышла через эти ворота в поле и увидела: громадное пространство — самое большое пшеничное поле во всем имении — было истреблено огнем и словно покрыто черными перьями. Над ним сейчас заходило солнце.
Так вот что творилось, вот какое несчастье свалилось на людей, пока она спала в саду, пока плакала, жалея себя. И ведь снилось ей, что кто-то кричит!
Юлька не вернулась в усадьбу, а пошла к своим.
Они сидели в потемках, убитые отчаянием. Сначала не стали и разговаривать — не могли. Юзя спал крепко на пуховике матери — единственный счастливый человек в семье.
— Видала ты, Юлька? — сказала наконец мать. — Нежданно-негаданно опять приходится идти искать ветра в поле. Дорого, ох, дорого заплатим за то, что немного огрызнулись! — Она вздохнула. — Лучше бы мы совсем сюда не приезжали!
Юлька подошла к отцу и спросила осторожно:
— Да как же это случилось? Отчего пшеница загорелась?
— Почем я знаю? Мужики лежали в холодку под грушей и пасли своих коров в овраге. Кто же может запретить людям стеречь свое? Я улегся с другой стороны в траве и, может, с часок поспал, а тут как закричат: «Горит!» Я вскочил, обернулся — а уж огонь только «фр-фр» над полосами, и такой треск, так и гудит, так и хлещет! В один миг все занялось...
— Тата... а вы... не курили?
После этих слов наступило молчание.
— Не знаю, — сказал наконец Качмарек замогильным голосом.
Он встал и ударил себя в грудь.
— У меня так помутилось в голове, что даже память отшибло. Ничего, ничего не могу припомнить... Не знаю, что делал перед тем, как это случилось. Но неужто я такой отпетый, что стал бы курить около созревших хлебов? Мне — спалить пшеницу?! Да что я очумел, что ли? Ведь это все равно, что я всем вам горло бы перерезал, потому что мне то поле такое же родное, как вы все! Да!
Плакали все вместе, сетуя, что какая-то злая сила ходит меж людей, путает и портит жизнь. С невысохшими еще на глазах слезами Юлька пошла обратно в усадьбу. Ночь была светлая. Кричали перепела.
Не сразу, а неделю спустя, когда пану стало лучше, Юлька спросила у отца, куда они теперь поедут. Может быть, уже пришло время пуститься за море или в Пруссию? Отец отвечал, что нет, ни за что туда не поедет.
— Да ведь вы еще недавно хотели?
— А теперь — другое дело, — твердо возразил отец. — Я тут много передумал, пока ходил, поля стерег. И так тебе скажу: не стоило бы и жить, если бы не верить, что придут и здесь для людей лучшие времена. А если все уедут за море, кто же этого добьется?
— А ты думаешь, не наплетут про тебя в других имениях, что из-за тебя хлеб сгорел, и мало ли что еще? Небось, наши-то господа ездят в гости к соседям? Кто тебя теперь наймет? — предостерегала Качмарека жена.
— Я больше в деревне работы искать не буду.
— А куда же ты денешься? — простонала она.
— В город поедем. Еще мы этого не пробовали, так отчего не попробовать?
— Господи Иисусе! В городе людям живется хорошо, но они еще больше грызутся, каждый рад сожрать другого, — сказала жена уже тише.
— Ко всему, что хорошо, путь далек. Далеко и то время, когда люди будут понимать друг друга. Но как оно ни далеко, а все же люди не злы, только жизнь их не дай бог как неладно устроена! Чуть что — сейчас человек человека проглотить рад. Но так не может быть вечно. Если не я, то ты, Юльця или Юзя дождетесь, что люди станут людьми и придут друг к другу.
Эти слова внесли немного успокоения в измученные сердца. Зажгли огонь, утерли слезы. Юлька зачерпнула в кружку воды и стала поливать цветы на окне.
