Неприятная дрожь прошла по телу. Ноги подкосились. Он сказал, как-то неестественно и развязно посмеиваясь, словно его приперли к стене, а он хочет во что бы то ни стало вывернуться:
— Так я ведь знаю. Он был у меня на исповеди.
— Вот то-то, — подхватил Антоний. — Вот за это-то их и настигла божья кара, Флосов этих. Ходили они к отцам-миссионерам — мало им было, не захотели по-божьему решению поступить. А уж как и вы им повелели, послушались, да покаяние, видать, слишком малое на этого Флоса наложили, ведь перст божий его уже давно коснулся, и хотя он потом к законной жизни возвратился, да нет у него теперь ни жены, ни той девушки.
— А что с той Павлисей случилось? — спросил Филипп, подчеркнуто громко и с нарочитым пренебрежением.
— С Пеласей, — поправил его Антоний. — Эта Пелася хоть, прошу прощения, и такая, но девушка была хорошая и благочестивая. Это она уговорила Флоса, чтобы на исповедь шел. «Иди, — говорит, — господь бог милостив. Может, простит нас. Может, дозволит наше счастье». Такая глупая. Вот тогда-то именно он, как известно, и пошел к отцам-миссионерам. А когда вернулся, то только головой о стенку бился, ее и себя жизни лишить хотел. Но она всегда во всем утешение находить умела, она и тогда успокоила его. Те, кто их знает, рассказывали, как она его просила, — не делай, говорила она, этого. Сделай, как отцы духовные велят. Думала, что если они так сделают, то, может быть, их господь бог как-нибудь вознаградит. «Может быть, — говорила она, — твоя Флоска помрет». А потом, когда Флос вернулся к жене, она оставила ребят у людей, а сама нанялась хлеб жать, недалеко тут, в Гавлицах. А когда ее дети у людей поумирали, она рвала на себе одежду, а потом взяла себя в руки и поехала вместе с другими на работу во Францию. Вот уж три месяца будет. Так все они и порастерялись.
— Хорошо сделала, что поехала, — сказал Филипп и, не поворачиваясь уже к Антонию, вышел из ризницы. — Хорошо сделала, — повторил он громче, подходя к двери своей комнаты.
На улице было жарко. Еще в пути ксендз Филипп почувствовал, что ему трудно дышать. А сейчас хотелось лечь и немного отдохнуть.
Филипп посмотрел на свои четыре комнаты, тянувшиеся в ряд, одна за другой, сверкавшие чистотой, которую навела Верося. Пахло травами и воском.
— Верося, — позвал он. Ему ответили еле слышное эхо и тишина.
Он вспомнил, что Верося собиралась пойти после обеда в лес по ягоды.
Ксендз Филипп уселся в плетеное кресло и свесил голову, не в силах бороться с одолевшей его дремотой. И он, вероятно, заснул, так как увидел вдруг комнату в доме, где они когда-то жили, и родителей. Все стояло на прежних местах: кровать, стол, стулья — только в стенах не было окон.
— Зачем вы замуровали окна? — спросил он отца и мать. — Зачем вы замуровали окна? — повторял он, чуть ли не плача.
Они как будто хотели что-то ответить, но ничего не сказали. И вообще ему казалось, что они здесь, но в комнате никого не было.
Филипп очнулся от этого сна с каким-то тяжелым чувством гнетущей тоски.
Он произнес громко:
— Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, — повторил он раздельно, — что делать.
Потом он сказал, водя пальцем по солнечному отражению на столе:
— Я вогнал в могилу детей.
А затем, прошептав слово «дьявол» и как бы издевательски кичась перед кем-то худшим из худших, снова признался:
— То, что я сделал, еще хуже. Я вогнал в могилу детей.
Он не переставал удивляться, не мог постичь, как это случилось, что он причинил столько зла этим людям из Паментова. Сколько он страдал из-за того, что не чувствует призвания, что у него не хватает рвения, но виновником самого большого несчастья он оказался тогда, когда был уверен, что действует правильно, так, как этого требует милостивая строгость закона божьего
Он, как утопающий, цеплялся сейчас за что попало. Старался уверить себя, что, как бы он ни поступил, он все равно не спас бы этих людей от несчастья, они все равно погибли бы и что воздействие закона обнаружило здесь неизлечимую рану, и поэтому трудно сказать, можно ли было бы при подобном стечении обстоятельств избежать беды. Но эту попытку оправдать себя вдруг начисто развеяло мучительное сознание, что дело не в том — удалось бы избежать или нет, а в том, что он не беспокоился об этом, ничего не сделал для того, чтобы как-нибудь предотвратить несчастье этих трех людей, чтобы им помочь. Не то было у него в мыслях, когда он исповедовал Флоса в темном костеле. И так всегда и всюду: не то, не то было у него в мыслях. Собой, только собой был он всегда занят.
Филипп все еще сидел неподвижно, и ему казалось, что он никогда уже не освободится от этого бремени, от этих почти неизвестных ему Флосов, имя которых он беспрерывно повторял.
— Флос, — шептал он, — Флос.
