Прошло, однако, немного времени, и ксендз Филипп, совсем было упавший духом и не видевший спасения, почувствовал вдруг, что в нем поднимается все возрастающее чувство радости. Будто вместе со злом, которое он невольно причинил семье Флосов, вычерпалось до дна все зло его жизни. Никогда не чувствовал он в себе столько сил, чтобы начать новую жизнь, сколько в эту самую тяжелую для него минуту. Его уже не беспокоило, должен он быть ксендзом или нет. Он знал, что может быть ксендзом, что именно теперь он должен им быть. Убеждение это крепло в нем с каждым часом, требовало явности, признания перед людьми.
«Сегодня воскресенье. Проповедь уже прочитана, — размышлял ксендз Филипп. — Боже, почему я не понял все это вчера
Он принялся лихорадочно перебирать бумаги на столе. Разорвал лист, на котором была начата история собора святого Петра в Риме. Взял другой чистый лист и стал торопливо набрасывать заметки для своей очередной проповеди. Для первой настоящей проповеди.
«А если вам кажется, — писал он, — что вы выбрали не ту профессию, что не в этом ваше призвание, — вспомните, что на свете существует одна профессия, одно призвание — оказывать добро другому человеку».
Он зачеркнул это и начал по-другому:
«Перечислять свои грехи — это не жизнь, а прозябание. Одна только существует жизнь и одно только призвание — помогать людям. Мир движется вперед не соблюдением законов, а добрыми делами.»
Это показалось ему слишком мудреным для народа, да и самому не очень понятным. Он опять зачеркнул и взял другой лист бумаги.
«Кем бы ты ни был, ксендзом, служащим или крестьянином, ничего ты не достигнешь и до бога не дойдешь без любви к человеку. Ибо существует только одно призвание... один путь к спасению...» — писал он все медленнее.
Ксендз Филипп положил перо. У него помутилось в голове, и он не знал, что писать дальше. Он хотел отдохнуть или, быть может, успокоиться. Подойдя к окну, он распахнул его пошире, как бы не, своей, а чужой рукой, и даже с удивлением оглянулся, не понимая, чью это руку он видит.
Его поразил тот беспримерный хаос, в который как будто поверглось все вокруг. У него что-то начало страшно болеть, но он не знал что. В груди что-то бушевало, металось, как разъяренный зверь. И что-то невыносимо его угнетало. Он пытался уверить себя, что это пустяки, что он стоит у преддверия больших радостей, у преддверия новой жизни, которую собирается начать. Он решил прилечь на минуточку, но до постели уже не дошел.
Его нашли лежащим на полу, лицом вниз, пробовали спасти, но ничего не помогло.
А нашел его костельный Антоний, принесший письмо из епископской курии. Ксендзу Филиппу приказывали явиться дать объяснение по поводу обвинений, которые предъявляют ему прихожане.
Вскоре приход кишмя кишел народом. Вернулась из лесу Верося. Увидев толпу у крыльца, она выронила корзину и, раздавливая ногой рассыпавшиеся вокруг черно-лиловые ягоды, протолкалась в комнату среди неприязненно молчавших людей со страшным криком: «Что? Что?»
Когда ее оттащили от покойника, она побежала на кухню, схватила нож и хотела убить себя.
А когда нож отняли, она начала стонать.
— Убили его, убили, злодеи.
А потом закричала с безумным отчаянием.
— Не было, не было меня возле него! — вопила она, пока не охрипла и не потеряла сознание, и тогда прихожане, негодуя, отнесли ее в деревню, чтобы там привести в чувство.
— Мало того, — говорили они, — что он помер в грехе, так еще эта Вероника бога оскорбляет.
Между тем погода испортилась, и перед самым закатом стала приближаться гроза. Зелень, утром желто-золотистая, бледнела, блекла, переливалась на ветру. Из-за горизонта надвинулись огромные синие и лиловые тучи, которые вскоре тоже стали бледнеть и заволокли все небо сплошной серой пеленой, а свет застлали преждевременные сумерки. Сверкнуло, и потом прогремел охрипший, ленивый гром. Люди разошлись по домам. Дали знать кому надо. Двое крестьян из хора ждали, пока придут женщины, которых позвали обмыть и одеть покойника. Когда гроза стала утихать, они подошли к звеневшему от ливня окну и, остановившись у него, увидели сквозь ветви раскачивавшихся и гнувшихся деревьев далекое зарево, словно фонтан дымящейся темной крови.
— Горит, — пробормотали они в один голос.
Лицом к лицу с этим все увеличивавшимся бедствием и с этой смертью совсем рядом они почувствовали страх. Не произнося ни слова, они поглядывали в испуге на лицо ксендза Филиппа, выплывавшее из тени каждый раз при вспышке молнии.
Потом, повернувшись к окну, они принялись вполголоса разговаривать.
— В Гавлицах горит, — прошептал один из них, — в дом, должно быть, ударило.
В половине июня, перед самым отпуском, Наталия Штумская решила не полагаться больше на своих помощниц и самой проверить работу солдатской читальни в старой крепости.
Эта читальня не входила непосредственно в круг ее попечения. Наталия работала в центральном правлении «Общества культурной опеки над солдатами», а клуб и читальня крепости подчинялись местному отделению общества.
