Не успела Октавия удивиться или рассердиться, как Кропковский протянул ей почту, которую она тут же, стоя на лестнице, стала просматривать. Почта была неприятная. Пришло сообщение, что установленные проценты по главной государственной ссуде будут увеличены. Октавия вошла к себе в комнату и долго сидела, словно парализованная, не снимая пальто и шляпы. Она задавала себе мучительный вопрос: осилит ли она все это. Беспокоило также, что скажет Зыгмунт, когда узнает, что она позволила себе такие большие расходы, хотя ей отказали в ссуде, а по основной ссуде увеличили проценты. Она пыталась привести в порядок свои запутанные мысли, когда вошел Кропковский и заявил с мрачной торжественностью.
— За того жильца, что прожил две недели и не уплатил, я фактически заплачу, чтоб это было мне наукой, почему я сразу не взял с него за квартиру. И вообще я хотел просить освободить меня от занимаемой должности.
Октавия вспыхнула.
— Освободить? Почему? Я ничего не говорила вам о жильце.
— Вы вчера после обеда изволили фактически упомянуть, что есть такие жильцы, которые выезжают так, чтобы никто не видел, и что дом превращают в танцевальный зал. Я уж и так чуть с ума не сошел.
— Пан Кропковский, — воскликнула Октавия, опешив от удивления, — побойтесь бога. Прежде всего то, что я говорила, относилось не к нашему дому, а вообще к домам. А чтобы вы за кого-нибудь платили, этого у меня даже и в мыслях не было. Разве я поднимаю этот вопрос? Или о кровати, обмолвилась ли я хотя бы словечком? Неужели совесть позволит вам сейчас, перед летним сезоном, бросить меня.
Октавию прервал чей-то стук в дверь. Кропковский пошел взглянуть, кто это, и затем важно объявил:
— Штурман вернулся.
У Октавии кровь бросилась в голову. Придется улаживать сейчас еще и дело со штурманом. Не захочет, наверное, ни выехать, ни заплатить. Но он явился сам. Настроилась она, во всяком случае, на резкий разговор: сейчас она выскажет ему все, может, даже припугнет выселением.
Кропковский удалился, а в комнату вошел человек огромного роста, с темным лицом и светлыми, цвета ржи, усами. Он был одет не по-морскому, а в дешевый штатский костюм. Он протянул Октавии руку, большую и крепкую, как железо. Сделал он это с особой изысканностью, и поэтому приветствие длилось некоторое время в полном молчании. Потом так же церемонно он вручил ей пачку банкнотов. Он уплатил всю задолженность, уплатил даже за текущий месяц, за апрель. Октавией овладело вдруг такое чувство, будто она, спускаясь по лестнице, ищет ногой ступеньку, а попадает на ровную площадку. Она была пристыжена, не знала, что сказать.
— Вы штурман? — спросила она. Октавия до сих пор не успела еще познакомиться с этим своим жильцом. Нет, оказалось, что человек с ржаными усами — кочегар. Он работает в трюме парохода общества «Трансмор».
— Значит, ваш брат штурман? — спросила Октавия нетерпеливо.
— Нет, нет, брат помогает мне у топок. Жизнь там, в трюме, тяжелая, человек почти не видит света. Но теперь, — продолжал он робко, — мы с женой и брат со своей семьей поедем, наверное, в Голландию. Так что в мае мы освободим квартиру. Потому что, — сказал он со смущением, — мы получили наследство.
— Что вы говорите? Наследство?
— Да. После моего дедушки, вернее, прадедушки, который жил в Чикаго. Но в Голландии есть еще наследники, и поэтому мы должны туда поехать.
И теребя шапку, которую держал в руке, мнимый штурман добавил после небольшой паузы:
— А из бумаг, которые остались, стало известно, что в Америку он уехал с Костюшко. Он, может, еще и шляхтич был?
Эта мысль, видно, очень волновала его.
— Да, — повторил он, — быть может, этот дедушка был шляхтичем?
Октавия хотела ответить: «Какое имеет теперь значение, был он шляхтичем или нет», — но передумала и сказала как-то неопределенно:
— Может, и был...
Новые заботы навалились на нее. Если кто ввяжется в какие-нибудь дела, то уж навсегда потеряет покой. Только что она беспокоилась о том, как ей избавиться от таких неаккуратных плательщиков, как штурман, а теперь, когда деньги были уплачены, в голову лез разный вздор, будто все ее жильцы получат наследство, уедут в Голландию и дом ее будет зимой пустовать, потому что осенью она не найдет новых жильцов. Октавия чуть было не поддалась соблазну сдать дом, как ей предлагали, на десять лет под санаторий и сбросить с себя все заботы. Зыгмунт и дети все равно никогда не оценят ее трудов, и, как бы она ни старалась, они все равно никогда не будут довольны. Им, как видно, нужно что-то другое для того, чтобы их совместная жизнь была веселой и счастливой. А чего-то другого она дать им не может. И Октавия почувствовала, что без хлопот, без какого-нибудь дела она не сможет жить, как пьяница без алкоголя.
— Если вы вернетесь из Голландии, — крикнула она вслед удаляющемуся кочегару, — наведайтесь осенью. У нас всегда найдется какое-нибудь жилье.
Но это ее не успокоило. Ее не покидала мысль, удастся ли осенью найти новых жильцов. Она спустилась вниз к управляющему, вызвала его и сказала:
