Когда она подняла один из горшков, чтобы отнести на нижний этаж, ей вдруг сделалось плохо. Она почувствовала острую боль не то в груди, не то в пояснице. Ноги обмякли, в глазах потемнело.
Поддерживаемая работником, она еле доплелась до своей комнаты.
Парень побежал за Кропковским, но его в эту пору никогда не бывало дома, а молодая жена его еще лежала в постели. Приподнявшись на подушках, она, как бы выказывая сочувствие, посоветовала ему пойти на пятый этаж, к Кринской.
— Хозяйка, — добавила она, — с ней знакома ближе, чем с другими жильцами.
Кринская действительно тотчас прибежала. Это была стройная, но уже увядающая миловидная дама приятного обхождения. Она сразу нашла нужные лекарства, распорядилась, чтобы нагрели воду для компресса. Благодаря принятым мерам Октавия начала приходить в себя.
— Может быть, — спросила Кринская приглушенным голосом, словно привыкшим к шепоту, — послать телеграмму вашему мужу?
— Боже сохрани, — всполошилась Октавия, окончательно придя в себя. — Его нервы не вынесут этого. Он так много работает, ему необходим покой. И потом — это ведь чепуха, со мной это часто случается.
— Неужели вы думаете, — добавила она немного погодя, — что мой муж будет сидеть возле меня, когда я больна? Дети — да, но он — всегда удирает из дому. Да я его и не виню. Он очень ко мне привязан и всякое такое, но кому приятно, когда в доме больные.
Кринская прошептала с сочувствием и невольным хвастовством:
— А я даже представить себе не могу, чтобы Янек не сидел возле меня, когда я больна.
— Знаю, — сказала Октавия, снисходительно улыбаясь, как ребенку. — Я ведь вижу, ваш муж носит вас на руках. Но это, скажу вам, исключение, это редко на чью долю выпадает, — добавила она грустно, тем тоном, каким люди непривилегированные стараются подчеркнуть свое превосходство. — Лучше моего мужа нет никого на свете, и однако...
Голос у нее задрожал, лицо перекосилось, в глазах появился ужас, и она заговорила громко, как делают всегда, когда хотят заглушить подступающие слезы.
— Разные, скажу вам, бывают женщины на свете. И не одну из них можно было бы спросить, почему она сохраняет верность. Но что поделаешь? Причины могут быть разные, у меня, например, это от характера. Такой уж у меня характер, — и Октавия вдруг расплакалась.
Кринская поглядела на нее с испугом и тут же заторопилась.
— Успокойтесь, — сказала она, встревожившись. — Я сейчас пойду, а вы поспите немного. Я зайду попозже.
И она направилась к двери. Октавия вытерла слезы. Плакать можно только тогда, когда кто-нибудь крепко обнимет и прижмет тебя к сердцу. Но Октавии в этом не везло. Дети и Зыгмунт, увидев, что она плачет, тоже начинали куда-то торопиться. А чтобы плакать, оставшись в одиночестве, — на это у нее не хватало времени.
Так было и сейчас. Когда Кринская вскоре вернулась, она застала Октавию стоящей посередине комнаты и застегивающей перчатки.
— У меня все прошло, — сказала Октавия с улыбкой. — У меня, к счастью, все уже прошло.
— Как это? Куда вы? — возмутилась Кринская.
— Ах, дорогая, разве я могу разрешить себе полежать. Вы думаете, что мне дали поспать? Как только вы ушли, ко мне явились по делу, которое требует, чтобы я немедленно мчалась в порт. Сегодня вечером я уезжаю, и до отъезда надо все сделать.
Вопрос шел о том, чтобы перевести одну из многочисленных краткосрочных ссуд в долгосрочную. Для этого нужна была справка от управления порта, что квартиры в ее доме не подлежат реквизиции.
Не таким быстрым, как всегда, но не менее решительным шагом направилась Октавия в город.
Чтобы сократить дорогу, она пошла наперерез через холмы. В лесу, над откосом, где собирали гравий, слышался живительный, чудодейственный свист дрозда, в котором, казалось, звучала буква «р».
На порыжевшей траве лысых холмов пробились наконец запоздалые хилые полоски зелени.
— Тепло, — подумала Октавия, — весна, май.
Погруженная в свои мысли, она подошла к самому краю обрывистого берега. Стена этого склона была настолько крутой, что ее нельзя было увидеть. Купол возвышенности висел, казалось, в воздухе над шумящей, еле различимой пропастью, ничем не поддерживаемый. Кусок глины, оторвавшись, свалился вниз, и сквозь открывшуюся выемку был виден расстилавшийся внизу пляж. Ветер снова изменил направление, и море выплескивало на откос небыструю, но сильную зеленую волну. В этом зрелище было что-то от хаоса первых дней творения. Октавия отпрянула и стала быстро спускаться по каменным ступенькам в противоположную сторону, к городу. И только очутившись среди движения, сутолоки и людей, она почувствовала облегчение.
Она проходила мимо высоких каменных домов, чередовавшихся с низкими, похожими на собачьи конуры рабочими бараками, мимо роскошных ресторанов, у которых стояли блестящие лимузины, и деревянных кабачков, где за низкими занавешенными окошками девицы и моряки угощались, чем могли.
В управлении порта ее вежливо попросили подождать. Она уселась в просторном светлом холле, окна которого выходили в порт.
