Залив, недавно еще такой дикий и широкий, стал теперь совсем маленьким, чуть ли не совершенно исчез среди неподвижных молов и вдающегося далеко в глубь моря песчаного побережья.
Погода была туманная. Теплый алый отсвет, покрывавший небо и землю утром, пока грело солнце, превратился в свинцово-серый. Островерхие мачты, колышущиеся канаты и пузатые трубы были как бы обвиты полосами бурого дыма. Из нутра одной из котловин доносилось хрипение землечерпалки, звучавшее издали, как мелодичный гул толпы. Огромное плечо подъемного крана покачивало в воздухе вагон угля. На горизонте чуть маячило проходившее судно. Неподалеку от берега стоял на волне небольшой катер, поднимаясь и опускаясь, словно покоясь на вздымающейся от волнения груди.
Дверь в противоположном конце холла, ведущая во внутренний коридор, была открыта, и Октавия видела людей, пришедших по своим делам, и служащих, слышала обрывки разговоров, шелест бумаг — шумное оживление, свидетельствующее о том, что дело улажено.
Слившись с этой неторопливой суетой, где личное счастье или несчастье не имели, казалось, ни значения, ни ценности, Октавия нашла вдруг ответ на то, что заставило ее тогда расплакаться при Кринской.
«А разве какая-нибудь из них, — пронеслось у нее в голове, — из этих обожествляемых мужьями или еще кем-нибудь, разве какая-нибудь из них, когда доживет до моих лет, будет обладать чем-нибудь большим, чем я? Время всех уравнивает».
«Жизнь везде, во всем, — продолжали мелькать беспорядочные мысли, — везде есть люди. Нужно иметь только какое-нибудь занятие, чтобы быть всегда с ними».
А ей ведь приходится общаться с людьми. Она, правда, связана с ними не влечением сердца, а делами, но это тоже один из путей, и на этой бесплодной, кочковатой почве расцветает еще достаточно чувств, которые помогают жить.
Она посмотрела в окно и чуть не задрожала от радости. Большие тяжелые капли барабанили, словно горох, по стеклам, а потом начинали понемногу стекать.
— Поливает, — подумала она, — уже поливает мой садик.
И возрожденная к жизни чувством, которое в ней пробудила эта картина, она извлекла из пропасти свое маленькое, горькое, мозолистое счастье.
Томаш и Генрик отправились на велосипедах к Стефану, жившему на окраине города в доме с большим садом. В саду, возле качелей, они встретили сестру Стефана — Эвку.
Эвка была девочка смелая, сильная и к тому же веселая, и они не стали шептаться по углам, как бы от нее отделаться. Они даже обрадовались ей. Девочка собрала много каштанов. Поиграв с ними, ребята решили пойти на пруд. Там они стали подбивать каштанами селезня. Эвка попала двадцать раз, а мальчики немного поменьше. И поэтому они надели на нее венок из золотых кленовых листьев и, возвращаясь, распевали: «Та-ра-ра, там-тара». Это было не пение, а какой-то галдеж, но означало оно тем не менее торжество и победу Эвки. Так направились они к дому, где их ждал чай. Эвка потеряла по дороге свой венок и хотела вернуться за ним, но чай был уже подан.
— Мама, — спросила она, отойдя в сторонку, чтобы никто не слышал. — Можно мне надеть новую янтарную брошку?
Мама немного удивилась.
— Чтобы играть в саду? Зачем?
Но Эва так умоляюще взглянула на нее, что мать тут же добавила:
— Возьми, если хочешь! А сейчас пойди умойся и садись за стол.
Эва умылась и надела белый воротничок, а мама заколола его красивой серебряной брошкой с большим желтым, как мед, янтарем.
— Куда ты пропала? Ешь скорее! Мы сейчас пойдем, — крикнули мальчики, когда Эвка появилась в столовой.
Брошки они даже не заметили.
После чая ребята снова отправились в сад, долго бродили по сухим листьям и потом надумали прыгать через собачью будку, в которой жил Лорд. Разбежаться, а потом перепрыгнуть.
— Нет, — сказала Эвка, — я прыгать не стану. Еще потеряю свою брошку.
— Какую брошку? До сих пор не потеряла, а теперь вдруг забоялась?
Эвка вспыхнула. Ей не хотелось говорить, что она ее только что надела.
— Да, — пробормотала она каким-то не своим голосом. — А вдруг что-нибудь ослабнет. Разве угадаешь, что может с этими драгоценными камнями случиться.
Мальчики подошли ближе, чтобы получше рассмотреть камень.
— Ну, — сказал Томаш. — Что за камень! Желтое стекло...
— Нет, это настоящий янтарь, — подтвердил Стефан. — Но зачем ты его нацепила? Чтобы нельзя было играть?
— Стекло, стекло... — повторяла оскорбленная Эва.
Но Генрик поддержал товарища.
— А если даже и янтарь, так что? Мы видели янтарь в магазине в Гдыне, и отец сказал, что это затвердевшая смола. Но если есть такие глазки в колечке, они считаются драгоценными камнями. Так в чем же дело? Поди да сними!
— Не канителься. Томаш и Генрик скоро уедут, и мы не успеем поиграть. Давай, я отнесу, — настаивал брат.
Но Эвка рассердилась.
— Смола? А ты знаешь, что эта смола делает? У вас есть кусочек бумаги?
