Рассказы полностью

О взаимосвязи знания и воображения Борхес пишет в эссе «Сон Колриджа»: «Монгольский император Кубла-хан в XIII веке видит во сне дворец и затем строит его согласно своему видению; в XVIII веке английский поэт Колридж, который не мог знать, что это сооружение порождено сном, видит во сне поэму об этом дворце. Если с этой симметричностью, воздействующей на души спящих людей и охватывающей континенты и века, сопоставить всяческие вознесения, воскресения и явления, описанные в священных книгах, то последние, на мой взгляд, ничего — или очень немного — стоят».

Мои самые важные воспоминания о школе не имеют отношения к самой учебе. Главное, что происходило со мной в эти годы, как бы вынесено на тетрадные поля (которые придумали в Средневековье, чтобы крысы, объедая бумагу, не задевали текст). К слову, кто-то подсчитал, что средневековый крестьянин за всю жизнь получал столько информации, сколько мы сейчас получаем за один день. Зачем она нам нужна? Иногда о человеке больше говорят отметки его роста на старом дверном косяке.

08 февраля 2024

Москва. Коммунальная квартира в доме по Вознесенскому переулку. За столом, накрытом кружевной скатертью с архипелагом чернильных клякс у края, сидят четверо, не считая кота Фрица. Первый — мужчина лет тридцати с лишним. Он в очках, при усах и с пунцовым носом, как будто на нем дурацкая карнавальная маска, и он курит одну за одной (пусть это будут, например, папиросы «Казбек»). Другой помладше, но уже с эпиграфом к облысению на макушке, на плечи накинут пиджак. Он без остановки размешивает сахар в стакане с чаем, который, правда, давно остыл, и ложечка брякает о подстаканник. Это создает в комнате какой-то особый, купейный уют. Он нахмурен и сосредоточен, словно ждет сигнала к наступлению. Третий — парень лет восемнадцати, похож на цыгана из «Неуловимых мстителей», которые, правда, к тому времени еще не были сняты. И последний из них — совсем мальчик, ему лет десять. По школьным стандартам того времени голова его за исключением чубчика обрита и увенчана тюбетейкой. Он сидит на стуле, подложив под себя ногу, и пытается делать уроки. Этот мальчик — мой будущий отец. Остальные трое — мои дяди, его родные братья. Их внимание приковано к радиоприемнику на столе под абажуром, словно к дрессировщику на арене цирка в световом пятне. Продираясь сквозь транзисторные шумы и помехи, звучит голос Николая Озерова: Аничкин на Кесарева, снова Аничкин. Длинная передача на Царева. Спартаковцы не успевают за скоростью спортсменов в бело-голубой форме. Как тут не вспомнить классика: «В разговор вмешалась мама: / Эти ноги у „Динамо“. / Очень жаль, что наш „Спартак“ / Не догонит их никак!» Никак не догонит «Спартак» сегодняшних динамовцев. Царев делает длинный диагональный пас на правый фланг, удар и ГОООООЛ!!! Аркадий Николаев не промахивается! Молодой вратарь Маслаченко бессилен выручить свою команду, 0:1 в пользу «Динамо».

Следующая сцена представляется мне как бы в рапиде. Под потолок медленно взлетают очки, тюбетейка, папиросы «Казбек», спички, ложки, тетрадь, пенал, ошалевший кот Фриц, бутсы, перчатки, бело-синие шарфы, Лев Яшин намертво ловит награду в виде статуэтки «Золотого мяча», тут же Кевин Кураньи с безумным выражением готовится пробить через себя и, наконец, разлетаются в разные стороны трофеи СССР, России и даже Кубок Лиги чемпионов за какой-нибудь, допустим, 2028 год наращивает обороты в воздухе… Затем пленка как по щелчку ускоряется, и весь этот пестрый ассортимент сваливается на пол (за исключением кота Фрица, зацепившегося за люстру). Братья собираются в круг и совершают ритуальный победный танец «Динамо» — что-то среднее между греческим сиртаки и популярным танцем из сериала «Слово пацана».