Они быстро сходились, их веретенообразные ноги вечно маршировали —
И в те последние мгновения, когда его воля испарилась и судьба обхватила его холодными, костлявыми руками, он понял, что Вдова — это Марлин, что каким-то образом, в радиоактивном котле города, она соединилась с пауком, образовав единую гибридную сущность. И именно ее он слышал в ночи, когда она рыдала за дверью, ее разбитое сердце, женщина на грани отчаяния, протягивающая руки к отцу своих детей.
И именно она оставила подарки у его двери.
— Моя дорогая, — рыдал он. — О, моя бедная, милая, заблудшая дорогая…
Дети рассыпались веером, рассредоточиваясь по всей сети, и не без удовольствия опутали его шелковыми нитями, натянутыми, как рыболовная леска. Из них они сплели сети и жгуты паутины в сложные геометрические узоры, сплетая их, как старухи за ткацкими станками.
Трудолюбивые. Фанатичные.
Истерический смех клокотал в его горле, в голове крутился вихрь ужаса, Мейер слушал их плач, все они были очень голодны. Они сгрудились над его телом, сотни их, их жадные маленькие рты пронзали его плоть и сосали сладкую, теплую кровь, которая вытекала наружу. Издавая довольные воркующие звуки, Мейер кормил своих детей, слушая, как они прихлебывают из него, ощущая особую, тайную радость отцовства.
Моросил дождь, когда Малыш выбрался из могилы своей матери, вступая в мир, который должен был стать его игровой площадкой. Разразившаяся наверху ядерная катастрофа не имела для него значения. Он был новорожденным — не ведал ни прошлого, ни причин, ни последствий. Он не знал, что именно странное сочетание радиации и бальзамирующих химикатов пробудило его ужасные, желтые глаза, наделив его не просто жизнью, но иной, жадной и беспощадной сущностью.
Три дня он насыщался останками своей матери, а затем когтями прорвался на поверхность.
Мир за пределами могилы оказался огромным, темным, грозным. А он — маленьким, бледным, злобным.
Ползком, неуклюже, словно личинка, он продвигался по кладбищу, движимый единственным чувством — голодом. Огибая покосившиеся надгробия и обветшалые кресты, скользя по лужам, что скапливались в затонувших могильных впадинах, он добрался до кованой ограды. За ней простирался город.
Одетый в ночь и дождь, как в маскировку, он пробирался по водосточным трубам, скользил по мокрым тротуарам.
Вскоре его заметили.
Женщина, закутанная в мусорные пакеты, словно в лохмотья, толкала перед собой скрипучую тележку, но внезапно замерла, уставившись на него воспаленными глазами. Дождевые капли стекали по ее лицу, путаясь в спутанных прядях волос.
— Мой… мой ребенок, — прошептала она. — О, мой бедный, потерянный малыш…
Малыш не стал ее разубеждать. Это было ее заблуждение, но он охотно им воспользовался. Он знал, как быть хитрым. Захныкал, жалобно, как младенец, дергая за невидимые струны ее сердца.
Она протянула руки, и он позволил взять себя, прижать к исхудавшей груди, ощутить теплые, сухие пальцы, нежно смахивающие грязь с его лица.
— Бедненький… бедный… — бормотала она, целуя его потрескавшимися губами.
Малыш едва не расхохотался, но в последний момент осекся — он понял, что ее могло бы напугать это веселье. Взгляд женщины на миг изменился, в нем мелькнула тень ужаса, будто на каком-то глубинном уровне она осознала, кто перед ней.
Малыш тонко захихикал, но тут же превратил смех в всхлипывания. Нужно было осторожно играть на ее материнских чувствах. Он знал это инстинктивно.
Но он знал и больше. Пока она прижимала его к себе, он заглянул в ее разум, пролистывая воспоминания, словно старую книгу. За считаные минуты он понял многое о своем новом мире.
— Я так по тебе скучала… — прошептала она, вновь и вновь осыпая его поцелуями. От нее тянуло прелым потом, кислым вином и разложением, но этот запах был для него не отталкивающим, а зовущим. — Они говорили, что ты умер, что я никогда больше тебя не увижу… Но они ошибались, правда? О, мой милый, мой драгоценный ангел… Мама любит тебя больше жизни…
Бомжиха, в прежней жизни носившая имя Дорис Маккалистер, унесла Малыша к себе — в сырой, пропахший кошачьей мочой подвал. Здесь царила вечная тьма, тоска и запустение, но Малыш побывал и в худших местах. Она соорудила для него колыбель из размокшей картонной коробки — предварительно вытряхнув крысиные экскременты — и наполнила ее грязными лоскутами, что когда-то были одеялами. Малыш устроился вполне удобно, с интересом разглядывая надпись на картоне:
— Мы сделаем малыша таким счастливым, — пробормотала она, нежно поглаживая его скрюченными пальцами. — Мой милый маленький пухлячок.