— Я не хочу страдать после смерти, — прошептал он. Его глаза лихорадочно блестели и глядели пристально. — И я не хочу, чтобы эта дрянь победила. — Он заговорил громче. — Твоя дочь была лучшей из всех, кого я когда-либо трахал! — прокричал он в пустоту. Я взял эту потаскуху так, как она хотела! Я дал ей то, что она хотела! Я дал ей то, что она хотела!
Я оставил его в спальне, вышел в гараж, нашёл веревку, завязал петлю, перекинул через балку и затянул узел.
В последнее мгновение он передумал. Многие передумывают. Это тяжкий способ уйти, болезненный и жестокий, в тот миг, когда он оттолкнулся от стула, он заскреб рукой по веревке и заболтался в воздухе.
Я хотел было ему помочь. Какая-то часть меня хотела ему помочь.
Но я не помог.
Я позволил ему трепыхаться, пока он не затих, глядел, как он умирает. Возможно, за это я пойду в ад, но угрызений совести я не испытываю. Я хотел бы сказать, что позволил ему умереть ради него самого, чтобы мать Майи не получила его душу. Но правда в том, что я желал его смерти. Я решил, что всем нам будет лучше без него.
— Это за Гектора, — произнес я негромко.
Я минуту постоял, глядя, как он поворачивается на веревке, и мне действительно стало не по себе. Такого никому не пожелаешь, я был рад, что он спасся, что ему не придется больше страдать.
Но ещё я был рад, что с ним покончено.
Я вышел из спальни, прошёл через холл, в кухне один из его людей ел крекеры.
— Звони копам, — сказал я ему. — Он мертв.
Холуй тупо уставился на меня. Он знал, что произошло, но, казалось, событие застало его врасплох.
— Что я им скажу?
Я потрепал его по щеке, проходя.
— Не переживай. Что-нибудь придумаешь.
Я вышел, сел в машину и как можно быстрее помчался прочь от этого дома. Воздух внутри автомобиля был спертый, но я не обращал внимания, у меня было такое чувство, будто меня только что выпустили из тюрьмы, я мчался по грязной дороге через пустыню, мимо крестов, мимо обломков куклы и пугал с черепами, к далекому белому смогу Финикса, дрожащему в жарком воздухе.
Было как-то неловко.
Он провел свою предвыборную кампанию на платформе экономии, пообещав сократить расходы и персонал, и теперь, когда все сотрудники Белого дома собрались перед ним, он хотел оставаться невозмутимым, беспристрастным, независимым.
Но он не мог. Перед ним стояли реальные люди. Реальные люди с реальной работой и реальными счетами на оплату. В предвыборной кампании они были просто безликими статистиками, самодовольными теоретиками. Но теперь, когда Адам смотрел на лица этих служащих, многие из которых работали здесь дольше, чем он был жив, он чувствовал смущение и стыд. Он осознал, возможно, впервые, что его решения в течение следующих четырех лет будут иметь человеческие последствия, скажутся на жизни отдельных людей — не шокирующие результаты любыми путями, но те, которые он теперь понимал эмоционально, а также интеллектуально.
Однако он не собирался отступать от своих обещаний. Как бы тяжело это ни было, как бы больно это ни было, он собирался придерживаться специфики своей предвыборной платформы. Не будет никаких колебаний, нерешительности и полумер, от которых так страдали его предшественники.
Черт, это то, что он критиковал и против чего выступал в своей заявке на пост президента.
Именно поэтому он был избран.
