Не дожидаясь продолжения разговора, Дженни вбежала в дом.
Мэрилин хотела сопротивляться, но с этим аргументом ничего не могла поделать.
— Я же тебе говорила.
Дэвид устало кивнул.
Громкость телевизора внезапно увеличилась, и послышалась гиперактивная скороговорка спортивного комментатора на фоне рева толпы.
— Сиськи! — объявила Дженни, её голос доносился через открытое окно. — Большие гигантские сиськи!
После этого они держались подальше от Голтов. Конечно, тяжело жить рядом друг с другом и не иметь никаких контактов, тем более, что когда-то они были так дружны, но злость не утихала, и каждый раз, когда Мэрилин смотрела на соседский дом, ей хотелось сжечь его дотла. Они обсуждали обращение в полицию, расклеивание листовок по району, но Дэвид убедил её, что фактически мистер Голт не сделал ничего противозаконного. В общем, они морально страдали. Мэрилин взяла за правило задергивать шторы на окнах, обращенных к соседскому дому, чтобы им не приходилось смотреть на ненавистных Голтов. Каждый раз, когда Дженни играла на улице, они оба старались внимательно следить за ней и контролировать её. В то же время, вынужденное отдаление от мистера Голта, казалось, пошло Дженни на пользу.
Плохие слова исчезли из её лексикона, неуправляемое поведение, скрытность — раньше Мэрилин это чувствовала в ней, — казалось, тоже исчезли.
Но примерно через месяц, когда Дженни играла во дворе перед домом со своей подругой Жасмин, а Мэрилин наблюдала за ними через окно, она увидела, как мистер Голт выкатил своё инвалидное кресло на тротуар, и Дженни подбежала к нему. Похоже, у него в руке был конверт, какое-то письмо, и он хотел отдать его ей. Мэрилин крикнула "Дженни!" своим самым строгим голосом и выбежала из дома. Подбежав к тротуару, она схватила дочь за руку.
— Иди домой!
— Но…
— Иди в дом!
Дженни побежала домой, чуть ли не в слезах, растерянная Жасмин последовала за ней, а Мэрилин повернулась лицом к старику на тротуаре.
— Вы больше не должны разговаривать с моей дочерью, это понятно? Если вы хотя бы посмотрите в её сторону, я отправлю вас в тюрьму, и глазом моргнуть не успеете.
Он развернул своё кресло и стал уезжать от нее. Ей показалось, что она услышала, как он пробормотал слово "Манда", но момент для разборок уже был упущен — он быстро удалялся, и она развернулась и направлялась обратно к себе на участок.
Она отправила Жасмин домой. Они с Дэвидом поговорили с Дженни и напомнили ей о том, что она не должна встречаться с мистером Голтом, и объяснили, как важно, чтобы она следовала этому правилу. Дженни будто бы все поняла, но Мэрилин в этом очень сомневалась, вспоминая, с каким энтузиазмом девочка подбежала к мистеру Голту, как она, казалось, была готова взять конверт у старика.
В тот же день Дэвид повел Дженни в парк. Повинуясь внезапному порыву, Мэрилин вошла в комнату девочки и начала рыться в её столе, коробке с игрушками, книжном шкафу и других вещах. Она сомневалась, что это был первый раз, когда старый извращенец пытался связаться с их дочерью, и хотя она точно не знала, что ищет, не сомневалась, что найдет какие-то доказательства того, что мистер Голт тайно общался с Дженни.
Ни в коробке с игрушками, ни в книжном шкафу ничего не было. Она перерыла верхний ящик комода, второй ящик, третий.
И нашла их в самом нижнем ящике.
Доказательства.
Это не было плодом её воображения, она не слишком остро реагировала. Он преследовал её.
Мэрилин достала из ящика комода своей дочери маленький пояс с подвязками и детский черный кружевной бюстгальтер. Стук её сердца заглушил все остальные звуки, жар ненависти опалил её кожу. У нее было такое чувство, будто из нее вынули все внутренности. Она чувствовала себя опустошенной, пустотелой и испытывала ужасную боль. Не думая, даже не осознавая, что она делает и что планирует сделать, Мэрилин схватила детское нижнее белье и выбежала из дома, взлетела на крыльцо Голтов и без стука ворвалась в их дом.
Как всегда, дверь была не заперта. Она понятия не имела, где миссис Голт, да и ей было все равно, но мистер Голт находился там, где она и предполагала, — перед телевизором, смотрел мультики. Она со всей силы толкнула его, выбив из инвалидного кресла на пол. Все ещё сжимая в правой руке пояс с подвязками и лифчик, левой рукой Мэрилин инстинктивно схватила с дивана декоративную подушечку и упала на колени, оседлав грудь старика.
Она положила подушку на лицо ублюдка и плотно прижала с обеих сторон его тощей головы. Он выглядел ошёломленным, казалось, секунду не понимал, что происходит, не двигался, но затем дико заметался, отбиваясь своими костлявыми старыми ногами, нанося удары старческими руками, дергаясь всем телом в тщетной попытке избежать смерти. Она скорее чувствовала его крики, чем слышала их — отчаянные, необузданные, эффективно заглушенные подушкой крики, исходящие из самых глубин его диафрагмы.
Он умер. Это заняло больше времени, чем она думала. Практически все её силы иссякли к тому времени, когда он, наконец, дернулся в последний раз и затих, но все-таки она уничтожила жизнь психопата, развратившего её дочь.
