В субтропиках и средних широтах почти перестали идти дожди. Там, в небе над обширными, вздымающимися массами теплой воды, великое столкновение полярного холода и экваториальной жары теперь отступает, словно очередной беженец с истощенной Земли. Гигантские извивающиеся струи ветра, эти колоссальные определители воздушных масс, устало перемещаются к более высоким широтам и дальним полюсам, забирая с собой драгоценную прохладу и вожделенный дождь. Ветры уносят от жары все, что могут унести. Пресная вода и живительные покровы нежного золотистого тепла исчезают, а вместе с ними — почти забытые климаты, позволявшие существовать столь многим видам.
Драгоценные для Клео океаны превращаются в пустыни. Канадский лосось почти исчез. Североморская треска вымерла, как плиозавры. Живущие на скалах моллюски гибнут, превращаясь в мусор. Великие коралловые рифы Австралии, Азии, Карибского бассейна, Виргинских и Антильских островов стали кладбищем эксгумированных белых костей, частично похороненных под шестифутовым слоем морских водорослей.
Треть всех морских обитателей умирает. Трупы устилают дно океана, словно прах и пепел крематория. Если б нога человека ступила туда, где когда-то высились великие коралловые города, оставшиеся от них руины рассыпались бы в прах, словно песочные замки, выбеленные безжалостно палящим солнцем.
Испарения и газы насытили углекислотой колоссальные глубины и обширные сверкающие поверхности морей. Гигантские живые массивы, мегатонны фитопланктона, отвечавшего за образование половины биосферы, эти бескрайние зеленые фабрики, отравленные неумелым химиком — человеком, замедлили свою работу.
Вторую половину атмосферы производят колоссальные заросли Амазонки. Но деревья сгорают, а моря мелеют.
На мгновение парализованная охватом собственных мыслей, Клео представляет себе, какое эпохальное разрушение человек принес на эти зловонные берега. Там, где лежит и смердит
Клео получила это знание от своей матери, а та — от своей и так далее, и пыталась донести его до всех научных журналов, которые уже даже не отвечали на ее письма: вся жизнь сформировалась из крошечных органических осколков, появившихся вследствие удара о нашу планету чего-то, прилетевшего из космоса 535 миллионов лет назад.
Являясь подвидом этого гостя, мы превратились во множество коварных узурпаторов.
Теперь Клео не сомневается, что он завершит разрушение, начатое сжиганием угля в промышленных масштабах. Последние двести лет человечество неосознанно, но изощренно занималось тем, что пробуждало своего родителя.
Она давно решила, что встретит свой конец вблизи любимых бухт. Возле береговой линии, где ее семья в течение нескольких поколений находила знаки и где она тоже нашла свой. Знамения, которые мир должен был изучать, символы, скрытые за постепенным разрушением цивилизации.
Теперь в ветре, дожде и безжалостных приливах, во снах, на толкование которых требовалась целая жизнь, пели новые голоса. Но каждый крик в ее кошмарах предвещает гораздо большие ужасы, которые еще только предстоит испытать.
Кто стал бы слушать семидесятипятилетнюю женщину, вступившую в свою последнюю битву с деменцией, местную чудачку, чья мать покончила с собой в психлечебнице? Гуляя возле супермаркетов и достопримечательностей этой ничтожной бухточки на юго-западе Англии, Клео рассказывала своим немногочисленным слушателям, что существует нечто страшное, которое нельзя ни осмыслить, ни, тем более, поверить в него. Рассказывала им, что
Скрытое от внешнего мира, но принадлежащее жизни, с которой мы знакомы.
В конце концов Клео находит в себе силы вырваться из бездействия, полной апатии, неоднократно прерываемой мечущимися в голове мыслями. Она выключает медиасервис.
Темнота в комнате сгущается. Жара вокруг ее кресла усиливается.
В ту ночь Клео снятся полипы — десятки тысяч синих студенистых форм с морского дна, отращивающих и волочащих за собой свои полупрозрачные лохмотья, пока вода в бухте не начинает напоминать пруд, покрытый густым слоем лягушачьей икры.
Среди них, по грудь в воде, стоят множество пожилых мужчин и женщин. Они поднимают свои иссохшие руки к ночному небу, непохожему на то, которое Клео видела раньше. Полог непроницаемой тьмы, испещренной далекими беловатыми паровыми шлейфами, напоминает мокрую от росы паутину.
Старики облачены в больничные халаты, завязанные у шеи. Они смеются или плачут от счастья, будто стали свидетелями чуда. Один или двое зовут на помощь. Среди них Клео узнает свою умершую мать.
Водная поверхность простирается до самого горизонта огромным эластичным ковром, вздымающимся и тошнотворно колышущимся, а тысячи серых и белых голов произносят в унисон имя.
С криком испуганного ребенка Клео вырывается из сна.