Ранним утром прохладнее. Она отправляется на короткую прогулку на Бродсендс-Бич, намереваясь дойти до лежащей за мысом бухты Элберри-Коув. В течение сорока лет своей работы на Агентство по окружающей среде Клео занималась изучением и охраной водорослей в той бухте. Теперь она не может нырять в силу возраста, но при каждой возможности продолжает приходить туда, чтобы отслеживать развитие иного характера.
Ей не следовало бы оставлять свой дом без присмотра. Иоланда, медсестра и сиделка, навещающая ее три раза в день, придет лишь через два часа. Но к тому времени станет слишком жарко для прогулок.
Пока никто не заметил ее на улице и не вызвал неотложку, Клео возвращается. Она вышла из дома, не одевшись должным образом. Посреди Бродсендс-роуд, проходя под заброшенными виадуками Брунела — этими каменными Левиафанами, до сих пор стерегущими каждый рассвет, она поняла, что на ней нет ничего, кроме ночной рубашки и нижнего белья.
В коридоре возле настенной вешалки она смотрит на записку и не помнит, ни как писала, ни как крепила ее на стену. Это напоминание о том, что ей нужно выпить таблетки, как только она проснется.
Наконец, одетая и принявшая лекарство, она стоит на Бродсендском пирсе.
Пять утра. Солнце встает, окрашивая бухту в бледно-голубой цвет. Небо отливает пронзительным серебром, которое через пару часов начнет жарить мозги.
Клео наблюдает необычное скопление черношейных поганок[15]. Их количество и расположение на песке снова кажется очень странным. Она пытается нащупать у себя на шее фотокамеру, но тщетно. Опять забыла взять ее, и уже не в первый раз.
До прошлого года она никогда не видела, чтобы в этом месте ловило рыбу больше трех поганок. Сегодня же насчитала двадцать особей. На пляже белым-бело от чаек. Они собираются здесь сотнями. Безутешно смотрят на море. Никто из них не взлетает и не кричит.
Там, где когда-то стояли пляжные хижины, городской совет возвел в преддверии предстоящего солнечного затмения смотровую площадку. Она тоже усыпана морскими птицами, погруженными в неловкое молчание и неподвижно всматривающимися в горизонт.
Последние годы, каждое лето
Потом различает вдоль берега большие бледные диски других медуз — корнеротов и ушастых аурелий. Они напоминают уродливые волдыри, выпирающие из запаршивевшей шкуры на спине какого-то крупного животного. Клео представляет, как под водорослями огромные белые щупальца сворачиваются кольцами вокруг густой зелени.
Когда-то воды залива походили на воды Средиземноморья. Офицеры нельсоновского флота поселились в этом районе, поскольку он напоминал им Гибралтар.
Клео думает о сотнях тысяч зрителей, которые скоро соберутся в заливе Торбэй, чтобы посмотреть на космическое явление. Им суждено увидеть зрелище, уже предвосхищенное этими подавленными птицами, боящимися ловить рыбу.
Часто останавливаясь, чтобы перевести дух, она идет по прибрежной тропе и пересекает пустырь, за которым лежит Эльберри-Коув. У нее есть меньше двух часов, прежде чем жара станет невыносимой. Дефицит электроэнергии нормирует работу кондиционера, поэтому в квартире ненамного прохладнее. Но в мыслях у нее и так царят путаница и тревога, даже без солнечного пекла.
Когда она идет вдоль утесов, впереди виднеется вымерший рыболовецкий порт Бриксхэма. Знакомый горячий ветер поднимается с моря и шумит в деревьях, окружающих пустыри. Клео пытается сохранить равновесие и не дать растрепаться непослушным волосам. Ей кажется, что деревья произносят то самое имя.
На пляже у нее за спиной потревоженные налетевшим ветром чайки прерывают свое тревожное молчание, испуганно кричат и взлетают. Клео наблюдает, как огромная пернатая эскадрилья направляется вглубь страны, удаляясь от некогда безопасного залива.
Вокруг нее сучковатые стволы сосен, бука и лиственницы, растущие вдоль прибрежной тропы, клонятся в сторону от моря. Их изгиб как бы намекает, что они хотят вырваться с корнями из земли и сбросить с себя швартовые тросы, удерживающие их в опасной близости от воды. За последнее десятилетие на территории от Дорсета до Корнуолла лиственные верхушки оставшихся на скалах и открытых берегах деревьев склонились, будто в испуганной мольбе. Или, может, в их дряхлом наклоне выражается отчаянное признание неустанно рождающейся там, на глубине, опасности, от которой ничто не ускользнет.