Землю с глаз долой, уснул в руинах. Уцелевшие продолжали выживать. Земля соединила свои обломки в суперконтинент Пангея, на котором собрались все истекающие кровью, контуженные и дрожащие от холода материки. Это рассеяние началось двести девяносто миллионов лет назад. Но присутствовавшая жизнь своей деятельностью снова нагрела планету и растопила лед.
Пробудившись на этот раз, Пришелец устроил настолько дикий и безжалостный геноцид, что перед ним померкли все предыдущие. Можно сказать, Великий Древний вырвался из своего лежбища, раскрыв оба глаза, и началось Великое Вымирание. Рыбы и даже насекомые были уничтожены. Из обломков, плавающих в Солнечной системе, Пришелец вызвал каменный дождь. Открыл свои мехи и отравил Землю метаном, лишил воздух кислорода, задушив множество своих отвергнутых детей. Моря тирана поднялись и обрушились на то, что мы называем жизнью. Истребление оказалось почти полным. От всех обитавших на Земле видов осталось всего четыре процента. Моя мать говорила мне, что лишь его безразличие позволило им не умереть. Все, что существует сегодня, происходит из тех четырех процентов, которые пережили Великое Вымирание.
Двести миллионов лет назад, а затем шестьдесят пять миллионов лет назад, он снова и снова истреблял то, что по-новому начинало плавать, летать и ползать вокруг его трона. И опять использовал в качестве своего оружия климат.
Спустя шестьдесят пять миллионов лет после той последней бойни наш вид снова нагрел эту Землю, и мы стали вредоносными, шумными и многочисленными. Лишь флора, вода и животный мир помнят разрушения и вымирания прошлых веков, и они снова стали в тревоге и ужасе выкрикивать то имя. Они знают, что один глаз нашего Создателя открылся. Может, еще мутный ото сна, но уже багровый от безумной ярости, обжигающей, как поверхность звезды.
Когда я смотрю новости и проверяю данные различных научных наблюдений и анализов, перегружающих во всем этом хаосе наши бедные, обеспокоенные умы, то вижу, что мы своим беспечным обращением с планетой совершили роковую ошибку и разбудили Великого Древнего. Нарушили его сон производимым нами теплом. Этот Пришелец — единственный творец и всегда был им, а мы осмелились подражать его божественным выходкам. Поэтому на сей раз его гнев разразится с такой созидательной силой, которую самый жестокий бог или дьявол из наших мифологий не смог бы даже в мыслях обрушить на своих подданных.
Вот почему я считаю, что лучше тебе провести день затмения со своими близкими.
Я искренне желаю, чтобы я, моя мать, ее мать, и ее бабушка действительно были всего лишь спятившими, невменяемыми, помешанными старухами.
Твоя любящая подруга, Клео.
Перед самым пробуждением Клео снится залив. Тот же самый сон, от которого она страдала несколько месяцев. Или ей так только кажется? Он представляется знакомым, хотя откуда ей знать наверняка? Но она видела огромное водное пространство, простирающееся от мыса Хопс-Ноус до мыса Берри. Оно становилось черным, как нефть, а затем начинало бурлить, словно гигантская плотина.
Тонкий контур солнечного диска меркнет, затем исчезает.
Звезды, знакомые ей и незнакомые, а также многие другие светящиеся объекты пересекают бескрайний небосклон, оставляя серебристые следы, как улитки на камнях внутреннего дво-рика.
А когда солнце появляется вновь, все собравшиеся на берегу люди начинают выкрикивать
Горизонт меняет свои очертания.
А потом будто вся вода в мире устремляется оттуда вперед, длинной черной стеной. Клео кажется, что она видит что-то за ней. Огромное и бесформенное, словно новая гора, поднимающаяся из земной коры, чтобы снова затмить солнце.
Клео просыпается от криков десятков тысяч глоток. Крики на берегу в миле от ее дома звучат в унисон с воплями, несущимися с телевизионного экрана, мерцающего рядом с балконными дверями гостиной. Кажется, весь мир кричит одновременно.
Иоланда стоит на балконе. Обнаженная.
Клео, пребывающая в полусонном бреду, не понимает, почему ее сиделка проникла утром в дом и сняла с себя всю одежду.
— Иоланда! — кричит она, но из пересохшего горла вырывается лишь нечто похожее на хрип.
Но даже несмотря на шум под балконом, напоминающий теперь рев толпы на футбольном стадионе или гвалт перепуганных детей на сотне школьных площадок, Иоланда слышит Клео. И оборачивается, улыбаясь.
Когда она входит в комнату, Клео первым делом обращает внимание на глаз, вытатуированный на плоском коричневом животе. Глаз, который ей знаком. Она видела его повсюду, и татуировка имеет с ним точное сходство.
Порыв ветра, обрушивающийся на здание, задирает занавески к потолку, и Иоланда пошатывается, но не перестает улыбаться. Лицо у нее мокрое от слез какой-то глубокой личной радости.
Земля дрожит, и все предметы в доме гремят. Стоявшие на серванте фотографии Амелии, Олив и Джудит падают, как и висевшие на стене засушенные и прессованные водоросли.