Грохот снаружи, возможно, вызван самолетом, разбившимся из-за грозы; или этот рев исходит из самой Земли, перекручиваемой и ломаемой чьими-то гигантскими руками. Море уже не шумит как море. Оно издает какой-то звериный рев.
Подойдя почти вплотную, Иоланда открывает рот, но Клео не может расслышать, что она говорит. По движению губ сиделки понимает, что та произносит какое-то имя.
Иоланда помогает Клео подняться с кресла и ведет к балкону, то ли показать происходящее, то ли сделать ее частью суматохи вокруг. Клео содрогается и хнычет, увидев, что у сиделки на месте ребер длинные серовато-синие жабры.
В том месте не было света как такового. Вообще ничего, что радовало бы душу. Неприметный и незапоминающийся, как и многие другие в этой компании, я молча сидел за своим столом, лицом вперед, и таращился на экран. Иногда мое тело подсказывало, что может загореться изнутри. Настолько горячим было разочарование. Оно могло зажечь черный комок отчаяния, это медленно горящее и неиссякаемое топливо. Скука докрасна раскаляла угли. Тщетность была побочным продуктом моего горения. Пепел и зола — то, во что превратились мои надежды и цели. Мои усилия и мысли стали бездымным выхлопом потраченной впустую и потерявшей всякий смысл жизни.
Безмолвное горнило беспокойства и неудовлетворенности, одетое в белую рубашку. Вот чем я был, сидящий перед компьютерным монитором, отражающим мое лицо, одно и то же изо дня в день, из года в год. В свете монитора оно стало омерзительным, и мне хотелось разбить экран лбом.
Я — один из многих. Имя нам — легион.
Я работал в длинном помещении с множеством столов. За каждым сидел ссутулившийся, напряженный и молчаливый коллега. С возрастающей регулярностью к концу моего пребывания в должности женщина на соседнем рабочем месте время от времени издавала громкий всхлип, а затем восклицала «о, боже!» голосом, тонким и хрупким от переживаний. После каждого раза она шумно шмыгала носом и сглатывала, затем промокала глаза и нос платком и снова затихала. Никто не смотрел на нее во время этих эмоциональных всплесков. Мы все знали, что ее консультационный период подходит к концу, и скоро она получит от руководителей белый конверт.
В мои последние дни в компании, кроме всхлипов эмоционально надломленной женщины (которая напоминала многих других в прошлом, чьи лица и имена я почти забыл) и скрипа стульев, преобладающим звуком, исходившим от остальных тридцати восьми столов в офисе, было непрерывное щелканье пальцев по клавиатуре. Весь день напролет руки бегали по грязным пластиковым клавишам. Они напоминали мне термитов или жуков, неустанно жующих гнилое дерево. Или муравьев, роющих норы в земельной куче, где-то в темноте, в изоляции от внешнего мира, за проволочными заборами, на забытых и незапоминающихся пустырях. Как и тот самый участок промышленной зоны, где размещалась компания.
Иногда я начинал обращать внимание на жужжание ламп на потолке. Представлял, что они передают призрачные монотонные звуки, издаваемые мертвыми насекомыми, которыми усеяны пластиковые плафоны под излучающими болезненное свечение трубками. Небо за окнами неизменно напоминало дым от нефтяного пожара.
Офис представлял собой большой прямоугольник, окруженный с двух сторон одинаковыми рядами застекленных кабинок. Восемь из этих личных рабочих мест занимали менеджеры среднего звена. Жалюзи в кабинках всегда опущены, и за ними постоянно темно. Мы никогда не видели, чтобы менеджеры входили внутрь или выходили из них. Одни утверждали, что кабинки бывают заняты лишь на время консультационного периода и в течение многих лет они пустуют. Другие говорили, что менеджерам среднего звена запрещено покидать их, пока за столом остается хоть один сотрудник; вот почему никто не видел, чтобы они приходили или уходили. Я не знал, чему верить, но часто ощущал за черным стеклом и опущенными жалюзи чье-то присутствие. Кто-то отслеживал каждое сообщение, каждый телефонный звонок и каждый открытый файл на наших экранах. Откуда еще они могли быть так хорошо осведомлены о нашей работе?
Руководители сидели этажом выше. Мы никогда не знали, что они там делают. Но их не возили на работу и домой в общественном транспорте, как крупный рогатый скот. Они приезжали и уезжали в черных машинах, которые парковались на подземном уровне. В течение рабочего дня они никогда не покидали представительский этаж. Их личный контакт с персоналом происходил лишь во время наших консультационных периодов.