— Не забудь, Хабиб, ровно десять лет назад умер твой отец. Пророк велит чтить своих родителей. Надо сходить в город мертвых. Обязательно заработай хоть немного денег. И не ходи, как вчера, на демонстрацию. Ведь в доме нет ни куска хлеба, ни горсти бобов.
Хабиб хмуро выслушал напутственные слова жены. Он стоял, высокий, слегка сгорбившийся, машинально пощипывая свои густые черные брови, сросшиеся на самой переносице. Рядом с ним жена его казалась совсем маленькой. Хабиб ласково погладил по черным головкам двух маленьких дочерей, выглядывавших из-за цыновки, заменявшей дверь, тяжело вздохнул и, не сказав ни слова, стал спускаться по полустертой глиняной лестнице.
Хабиб решил твердо — денег нужно достать во что бы то ни стало. Девочки не ели со вчерашнего дня и не плачут лишь потому, что боятся матери,-
Большой город Каир, но работу в нем найти почти невозможно. С тех пор как закрылась текстильная фабрика, где в течение восьми лет он стоял у ватера — длинной сложной машины, вырабатывающей пряжу, Хабиб не работал ни одного дня. Англичане, чувствовавшие себя полновластными хозяевами Египта, заполнили своей мануфактурой все магазины Каира. Фабрика, где работал Хабиб, не могла конкурировать с дешевой стандартной продукцией заморских торговцев: ее материалы были дороже и поэтому не находили сбыта. Хозяин предприятия разорился, фабрика закрылась, а рабочие оказались на улице.
Много дней провел Хабиб у ворот предприятий, где всегда толпились в напрасном ожидании безработные. И каждый вечер, возвращаясь домой после бесплодных поисков работы, Хабиб страшился переступить порог своей комнаты. Полный отчаяния взгляд жены и покорные, грустные глаза детей надрывали ему сердце. Все, что можно было продать в доме — табуреты, подушки, одежда, — было продано. В комнате остались лишь голые глиняные стены. Хабиб страдал оттого, что не мог помочь семье, не мог спасти ее от постоянного голода, хотя и знал, что это была не его вина. Он ненавидел англичан, разоряющих его страну. Это они лишили его и тысячи таких, как он, работы, из-за них голодают его дети.
Хабиб пошел по длинной грязной улице, сжатой с двух сторон глинобитными домами в два-три этажа. Улица была так узка, что по ней едва могла проехать ручная тележка. Солнце почти никогда не заглядывало сюда. В домах были прорезаны маленькие прямоугольные отверстия, заменявшие окна. В некоторых окнах были вставлены деревянные щитки с причудливой восточной резьбой. От неглубокой канавки, по которой стекали отбросы, исходил тошнотворный запах, и Хабиб шел быстро, стараясь не дышать. Из верхнего окна выплеснули грязную воду. Хабиб едва успел отскочить в сторону.
Хабиб пошел быстрее и вскоре оказался на небольшой площади. Караван медлительных, важных верблюдов, нагруженных пухлыми тюками хлопка, пересекал трамвайный путь. Большие тюки и шерсть верблюдов были покрыты тонким ело ем желтой песчаной пыли, приносимой ветром из Сахары в узкую долину Нила, по которой пришел в Каир караван. Высокий бедуин в длинном белом бурнусе шел впереди животных.
Весна уже коснулась природы своей всеоживляющей рукой. Деревья в небольшом скверике покрылись цветами. Стройные финиковые пальмы с ветвями, похожими на огромные зеленые перья, покачивались от весеннего ветерка. Акации были густо усыпаны шапками яркокрасных цветов. Египтяне не зря называют эти цветы «пылающими огнями»: казалось, деревья были охвачены красным пламенем.
Прикрыв глаза рукой от слепящего солнца, Хабиб посмотрел на цветы; вдохнул полной грудью аромат весны, и ему стало еще грустнее: весна была не для него.
Он дошел до поворота и вскочил на подножку трамвая, шедшего до улицы Фуада Первого. Там скорее всего можно найти какую-нибудь работу.
Хабиб проехал мимо шумной свадебной процессии, разместившейся на семи стареньких пролетках. Невесту с закрытым лицом, одетую в черное платье, везли в дом жениха. Многочисленные родственники жениха и невесты громко пели, играли на струнных инструментах, били в барабаны. Позади шумной вереницы колясок шел верблюд. По бокам его висели деревянные сундуки, оклеенные маленькими картинками и яркими бумажками от конфет. В них было имущество невесты.
Полупустой трамвай, покачиваясь, мчался рядом с автомобилями и извозчиками. Мелкими шажками, опустив длинноухую голову, шел безразличный ко всему осел. С двух сторон на него были нагружены тяжелые мешки, а сзади, свесив ноги, сидел сонный от жары хозяин. Хабиб стоял на подножке, прислонившись к ручке, чтобы скрыться от взора кондуктора, и его длинная, до пят, белая галабия плескалась по ветру. Горячее солнце высоко поднялось в безоблачном небе. Было жарко. Под большими навесами на тротуарах, за столиками, сидели мужчины, пили кофе, курили кальяны и не спеша разговаривали.
Египтянки, в длинных черных платьях и в черных получадрах, закрывавших нижнюю часть лица, с медными резными украшениями на лбу и вдоль носа, возвращались с рынка, неся сумки с продуктами.
