– Значит ещё не всё потеряно. Как раз сегодня мы с дедом говорили о содержании человеческих поступков, деятельности вообще и выборе её направления. Ты бы мог предположить, что он размышляет о таких вещах?
– Очень душеспасительные речи, и мне жаль, что со мной он в молодости их не вёл. Видимо, эта склонность появилась у него ближе к старости. И до чего вы договорились?
– Что содержание значимо лишь тогда, когда оно не только твоё, но и кого-то ещё. Более того, оно становится собой исключительно таким образом.
– Попробовал бы он применить такую формулировку в деле или представлении, или я в контракте – посчитали бы сумасшедшим. Ложка, знаешь ли, хороша к обеду, и чтобы не впустую вести такие речи, собеседнику необходимо тебя понимать, а если для него твои фразы кажутся бессмыслицей, пусть они составлены из знакомых слов, то ты в лучшем случае будешь поднят на смех. И таких беспредельно подавляющее большинство.
– Да как же это может быть бессмыслицей?!
– Легко. Живёт себе кто-нибудь поживает, имеет семью, детишек, которых надо кормить, потому ходит на унылую работку. Может, с женой у него не ладится. По вечерам у телевизора пиво пьёт, чтоб забыться после трудового дня, а ты ему по башке своими содержаниями. Что он тебе скажет? Если человек хороший, нальёт рюмку водки и протянет со словами: «На, полечись», – а если нет, то пошлёт куда подальше.
– Понятное дело, до такого надо дорасти.
– А если нет никакой физической возможности к росту, объявить его жизнь бессодержательной? У него, посмотри, такие миленькие детки, только ради них можно жить. И жена хоть пилит, но любит. А там, глядишь, вырисовываются ещё престарелые родители, которые умудряются им гордиться за то, что не спился, имеет работу и семью.
– Так никто не против.
– Ещё бы, не против! Представь себе другого человека, который всю жизнь над чем-то работает, усердно работает, работает, забывая себя, и вдруг к нему приходят и отбирают часть сделанного, потому что, мол, это не только его, а их общее, поскольку ему все помогали.
– Не надо передёргивать, я имел в виду не материальные блага, и ты это прекрасно понял. Не доводи до абсурда.
Геннадий Аркадьевич остановился и, казалось, не без облегчения.
– Я что? Я считаю, что вы с дедом в целом, конечно, правы, только далековата ваша правда от наших скорбных дел.
Между прочим, вернувшись некоторое время назад и застав странную сцену: отца с сыном, сидящих в темноте и оживлённо беседующих на чудные темы (последний так и оставался в верхней одежде), – Оксана благоразумно решила их не беспокоить и не вмешиваться. Ей было не по себе – в этот раз Аркадий Иванович казался особенно спокойным и рассудительным и чуть ли не через каждые два слова желал снохе счастья.
После её ухода старик почитал дрянной детективчик, которые любил именно за их фантастичность, на реальные преступления он достаточно насмотрелся в обыденной жизни, поужинал по давней привычке только чёрным и крепким чаем и рано лёг спать, но долго не мог сомкнуть глаз. Его грел разговор с внуком. Все те скромные суждения, и скромные лишь от недостатка ума, а не соответствующего опыта, которые он выносил в себе за свою жизнь, Аркадий Иванович страстно желал передать ему. Доверительное общение с сыном у него сразу не задалось, поскольку ранее он не умел делиться и не понимал того, что понимает сейчас, слишком много работал и редко виделся с Геной, а когда созрел, оказалось поздно, тот пошёл в непонятном направлении, на котором они всё реже и реже находили точки соприкосновения. Свою роль сыграло и странное долженствование близости между отцом и сыном, коим предполагается, что они обязаны говорить друг другу нечто особенное и существенное, но, поскольку за душой у них обоих ничего подобного не было, а, возможно, и не могло быть, они общались крайне скудно, бессознательно ожидая ненужных откровений.
