Она молча, тяжело дыша, пыталась то оттянуть затянувшуюся на шее цепочку, то оттолкнуть меня, то оторвать мои лапищи от своей груди. Я заводился сам, и моя «пальпация» становилась всё жестче, всё плотнее. Глаза её, под неровно трепещущими ресницами, закатывались. Она морщилась, ахала и охала, собираясь, кажется, обругать меня или закричать. А я продолжал. Возбуждать воспоминания. И — не только их.
– А как выпевала тогда? Сладко-сладко, звонко-звонко. Струясь медом и патокой. Трепеща душою и телом. Отдаваясь в руки мои и в волю мою. А? «За-айди, за-а-айди-и… будем упива-аться… будем… до у-утра-а…».
Вдруг она обмякла и начала съезжать по стенке. Пришлось подхватить её под спину, прижать к себе. Она же, не открывая глаз, закинула руки мне на плечи. И принялась, очень страстно, хотя и неумело, целовать меня. Во всё, что попадало под её губы.
– Ваня… Ванечка… миленький… жданный-желанный… сударь мой суженный… господин души и сердца… что ж ты не приходил столько… уж я заждалась-замучилась… уж молила-упрашивала Царицу Небесную… чтобы хоть на денёк… хоть на часок нас свела…
Уста наши слились. Тела всё сильнее прижимались друг к другу, направляемые взаимным, совершенно безумным стремлением.
Здесь не было места для изысков, для игр с оттенками и нюансами, для тонкой, пряной, изысканной ласки. Или — для каких-то хитрых планов, расчётов. Бешеная страсть, жажда близости, стремление быть вместе, вплоть до готовности содрать для этого с себя одежду вместе с кожей… Да хоть что! Лишь бы — ближе. Без каких-либо подробностей процесса, последовательности действий, движений и перемещений…
Рука моя, скользнув по её бедру, вздёрнула вверх подол монашеского одеяния, попыталась влезть между нашими плотно прижатыми друг другу телами.
Увы, как указано Вселенскими соборами, соединённое богом — человеками разделено быть не может. И не надо! Ладонь легла на ягодицу, сжала так, что Манефа охнула и принялась целовать меня ещё чаще, передвинулась дальше, ниже, заставляя всё сильнее наклоняться к ней. Ножки, выросшие «воротцами» — иногда очень способствует…
Пальчики вдвигались всё дальше, пробежались по складочкам, по уже набрякшим и чуть раскрывшимся губкам. Один, чуть покрутившись на месте, вдруг нагло, сильно — прижал, надавил и… и скользнул внутрь. В остро жаркое, мокрое…
– Нет! Нет!
– Да.
– Нет! Не здесь! Увидят! Туда! Там…
Смысл я не очень уловил. Но конструктивность, звучащая в её силлогизме… что-то насчёт «исключения третьего»… или — третьих… они же — лишние…
Беспорядочно встряхивая головой, бегло вглядываясь по сторонам, то пытаясь свести бёдра и прекратить мои… поползновения, то, наоборот, с силой осаживаясь мне в ладонь, она ткнула рукой в сторону низенькой дверцы сарая рядом. И окончательно, «насовсем», смежила ресницы. Всё, «хай воно горит» — она сложила с себя ответственность.
«И пусть весь мир подождёт». Или — пойдёт нафиг.
Я ещё как-то пытался… включить мозги… или что там у меня оставалось. Но она снова ухватила меня руками за шею, закинула ногу на поясницу и вцепилась мне в губы.
Понятно, что транспортировать женщину при таком хвате… — только при её активном участии! У меня в голове ещё никакие шестерёнки с пятерёнками не зацеплялись, но когда и вторая её нога оказалась у меня на поясе, а сама она чуть отклонилось в указанном направлении…
«Дорога — направление по которому русские собираются проехать». Направление мне указали — сщас сделаю дорогу.
Закон, сами знаете какого английского Исаака — суров и повсеместен. Прикрывая, с трудом выдернутой из плотных объятий её бёдер рукой — её затылок, я, направляемый и подгоняемый более всего тем самым Исааком и центром тяжести нашей общей с ней системы, устремился к двери сараюшки. Которую и выбил с налёта своей тыковкой. Больше — нечем, всё остальное — занято.
Дверка хлопнула, мотнулась туда-сюда за моей спиной, но это уже было не интересно: имея центр тяжести, висящим у меня на животе… да ещё непрерывно выгибающийся… и впивающийся в губы и… и в куда попало… а на пальцах у неё — типа, когти… синяки, блин… спина — в полоску, морда — в крапинку… ну и фиг с ним… мне оставалось только подсовывать точку опоры. Точки. В смысле — ноги. Мы стремительно проскочили насквозь этот… кажется — курятник. В конце сарая оказалась вторая дверка. Которую я тоже вышиб. Тем же самым. Дальше было что-то вроде амбара. Высокого. Полупустого. С кучей мешков в середине.
Скорость я уже набрал приличную, как истребитель в пикировании — взлетел без проблем. Мужчины вообще в таких ситуациях легко взлётывают. А потом, естественно, падают. Что я и сделал, споткнувшись. Врождённые инстинкты остаются при мне: ценное — женщину и водку — при падении надо сберечь. Поэтому я оказался на спине, она на мне, нос к носу. Я ещё как-то пытался сообразить — где я, что я, к чему это я… Но Манефа рывком вытащила из под себя разделявшие нас тряпки и, с несколько озверелым выражением лица…
Правильное слово — обрушилась. На… ну, что торчало — то и попало.
