Вон и грива песчаная. Где я мать Манефу распятием серебряным… А вон напротив «Велесов камень» чернеет.
Мда… Чего-то мне эта «Святая Русь» — родной становится. Куда не приду — всё память.
Моя память.
О делах, о вещах…
О людях.
О себе.
…
По утру собрались, ополоснулись озёрной водицей, пошли со Сторожеей монастырь искать. Монастырь — тот самый, женский Благовещенский. В котором Манефа — игуменьей. Я про неё ни Андрею, ни спутникам своим не рассказывал, посмотрю как получится.
Монастырь — невелик, небогат: строения только деревянные. Но видно, что ухожен и устроен. Пара явно новых построек стоит. Крыши тёсом свежим крыты. Насельниц, вроде бы, поболее, чем год назад Манефа сказывала. Где тут Софья обретается — не понять, указателей типа: «княгиня свеже-пострижёная — 50 м» — нету.
Зашли в церковку, помолились, по-крестились, по-кланялись. Я был поражён благолепием убранства и стройным чином службы.
Старинный, ярко раззолоченный иконостас возвышался под самый потолок. Перед местными в золоченых ризах иконами горели ослопные свечи, все паникадила были зажжены, и синеватый клуб ладана носился между ними. Инокини стояли рядами, все в соборных мантиях с длинными хвостами, все в опущенных низко, на самые глаза, камилавках и кафтырях. За ними — ряды послушниц и трудниц из мирян; все в черных суконных подрясниках. На обоих клиросах стояли певцы; славились они не только по окрестным местам, но даже во Владимире и Суздале. Середи церкви, перед аналогием, в соборной мантии, стоял высокий, широкий в плечах, с длинными седыми волосами и большой окладистой, как серебро белой, бородой, священник и густым голосом делал возгласы.
Служба шла так чинно, так благоговейно, что сердце моё разом смягчилось. Все дела тайные, ради которых и пришли мы сюда, стали казаться детскими глупостями, чепухой незначащей.
Головщик правого клироса звонким голосом по-аминил и дробно начал чтение канона. Ох, и задорно ж выводит!
Сторожея с кем-то из местных потолковала, пошла княгиню искать. А я, чтобы не отсвечивать — уж больно я ростом среди здешних… из церковки тихохонько выбрался, на дворе в закуток между какими-то сараюшками забился. Сижу себе на завалинке, никого не трогаю, на солнышко щурюсь. Хорошо, тепло, спокойно. Благостно.
Вдруг — что-то свет божий застит. Чего-то мне солнышко загораживает. Приоткрыл один глаз — черница стоит. Приоткрыл второй… Оп-па!
– Здравствую, Манефа. Давно не виделись.
– Ты…?!!
– Я.
– Ох! Господи! Пресвятая Богородица! Ты… здесь… Тебе нельзя! Господи! Увидят — в поруб кинут! Кнутами забьют! Боже всемилостивый! Чего делать-то?! Позор-то какой! Мужчина! В обители невест христовых! В женском платье! Стыд невыразимый! Нечестие!
– Манефа, девочка, уймись. Я тут никого ещё… Да и смотреть тут… Кроме тебя — не на кого.
– Так ты ко мне?! Ой, боже ты мой! Спаси мя и помилуй! Что ж ты наделал?! Ведь убьют! Ведь оторвут головёнку твою плешивую!
Забавно: она о моей жизни более переживает, а не о своей чести и прочих неприятностях.
– Ну полно, полно. Потерявши волосы — по голове не плачут.
– А о моей?! О моей голове ты подумал?! Пресвятые ангелы! Сохраните и обороните! Ежели тебя поймают… ежели узнают, что мы с тобой… что ты меня… что я тогда…
– Что тебе со мной — сладко было? Помнишь? Как стонала страстно? Как христа своего, вон — серебряного, в лоне своём согревала да соками жаркими омывала?
Серебряное распятие, сыгравшее столь важные символическую и технологическую роли в ходе нашей предыдущей встречи — по-прежнему висело на её шее. Я ухватил за него и потянул. Затягивая серебряную цепочку, накинутую в два оборота на шею, заставляя приблизится, наклонится ко мне, запуская под её, ухватившиеся за распятие руки, свою ладонь. По бедру, по боку, под грудь. Ещё мягкую, чуть отвисшую от наклона мне навстречу. Подхватывая, сдавливая, сжимая и перебирая. Там, где под шерстью дорогого монастырского платья, под тонким полотном сорочки прощупывался крупный, мгновенно твердеющий от прикосновения моих бесстыдных пальцев, крупный сосок. Так, сквозь одежду, придавливать его… даже и интереснее.
– Вспоминай, красавица, руки мои. Как я тебя тогда, после озёрной водицы, вытирал да разминал да…
– Отпусти! Не смей!
Так я тебя и послушал! Я встал, выпрямился во весь свой немалый рост, развернул, чуть толкнул красавицу спиной к стенке строения, у которой грелся на солнышке, и, продолжая свой неторопливый и неотвратимый массаж, заглянул её в лицо.
– Что ж это ты, Манефа? Вспоминай давешнее. Ай-яй-яй. Память девичья? А как я тогда приговаривал? Я. Иисус. Ты. Тебе — хорошо. Счастье. Со мной. Всегда. Клятвы свои позабыла? Помнишь как тогда, при расставании, обещалась? А? Мой господин. Позови — волей приду.
