Напоследок чмокнул Манефу в щёчку, пообещал ещё встретиться, посоветовал, «вдруг ежели что» — под кнутом не упираться, а бечь ко мне во Всеволжск, и съехал по верёвке вниз. Стены здесь невысоки, но прыгать в темноту… Да и с дамами такая акробатика не пройдёт.
Следом мне на руки съехали две моих спутницы. Разница — просто по рукам бьёт. Одна — бревно-бревном. Поймал-поставил. А другая… И ручку мне на шею закинула, и в руках с изгибом провернулась, и, как бы невзначай, грудью прижалась. И, хоть я ещё ничего не сделал, даже — не сообразил, промурлыкала:
– Ну-ну, ишь, шустрый какой…
Сверху донеслось:
– Да поможет вам Богородица. Я буду молиться за вас.
Манефа, оставшаяся на стене, вытянула наверх верёвку, а мы, в густой темноте ночи, двинулись, вслед за «убогой», куда-то в сторону.
Ходьба в темноте по пересечённой местности… не относится к моему любимому времяпрепровождению. Но в какой-то момент возникло интересное развлечение: Софья споткнулась и мне пришлось её поддержать. Типа — под локоток. Но я промахнулся. Очень удачно. Теперь я могу довольно точно сказать — какого размера бюстгальтер ей надо будет покупать. Ежели вдруг на пути встретиться бюстгальтерный магазин. Процедура измерения, взвешивания, уточнения конфигурации и рельефности — никаких неудовольств не вызвала. Скорее, наоборот — была проявлена кое-какая инициатива. Для улучшения моих представлений. О глубине, высоте, диаметре и, прямо скажем, охвате.
Интегрированием по контуру — никогда не занимались? — Оч-чень увлекательное занятие. Особенно, ежели контур сам — мягко колеблется, прижимается и подставляется.
Софочка несколько сильнее стала пыхтеть, но вывернулась из моих рук только после возгласа нашей «убогой»: та услышала, что мы отстали. Пришлось резвенько догонять.
Лихая бабёнка. И как Андрей с ней 17 лет прожил? Или это у неё с «голодухи» после года монастырского житья-бытья? Впрочем, ничего особо непристойного, мне позволено не было. Так только — подержался малость. «Динаму включила»? А как же мы в одной лодочке пойдём? Если она так и дальше будет… Я ж ведь не удержусь. Как потом с Андреем разговаривать?
Мы обходили город по длинной дуге. Какими-то буераками, кустарниками, болотцами. Потом под ногами заскрипел песок.
– Вёсла возьму. Ждите. Тута.
«Убогая» ткнула пальцем вниз и в два шага растворилась в окружающей темноте.
– Постой здесь. Мне на минуточку. В кустики.
И Софья аналогичным образом исчезла в другую сторону.
Какие в такой темноте «кустики»?! Зачем? Глаза выколоть? Или это просто эвфемизм? А сама отошла на пару шагов и присела? — Звуков нет. Не журчит.
– Пошли.
Рядом из темноты возникла наша проводница с двумя вёслами на плече.
– Погоди. Она отошла тут.
В этот момент в нескольких шагах от нас, в той стороне, куда удалилась в поисках кустиков княгиня-инокиня, раздался её громкий, командный голос:
– Здесь они! Сюда! Бегом!
Я… апнул.
Я стоял открыв рот. Говорят — так лучше слышно. Когда прислушиваюсь — у меня это инстинктивно. Тут рот закрылся. Со щелчком.
Вот бл…! Так это… получается… что она нас…
– Лодка где?! Выводи!
«Убогая» отшатнулась от моего шипения ей в лицо. Долго — пару секунд — непонимающе смотрела на меня. Потом, резко развернувшись, ткнула рукой в сторону:
– Тама.
Ё… мать! Неразличимые в темноте вёсла на её плече, при повороте врубили меня по уху. Очень твёрдо. И очень неожиданно. Я отлетел в сторону, запутался в идиотском подоле подрясника, споткнулся, упал лицом в песок.
Когда подскочил и смахнул мусор с глаз — было уже поздно: в той стороне, куда ушла Софья, где, и в самом деле, были какие-то кусты — загорелся факел. Его неровный, тусклый, красноватый свет озарил кусок озёрного пляжа, на котором мы стояли, часть водяного зеркала с почти незаметными, медленными, ленивыми волнами. Группу бородатых мужчин, выскакивающих из кустов на открытое место с дубинками и мечами в руках, Софью, стоящую возле кустов с протянутой в нашу сторону рукой, «убогую» с веслами на плече и раскрытым ртом… Я кинулся в другую сторону.
Обманчивый, пляшущий свет факела превращал всякую неровность в глубокую тень, выглядевшую настоящим рвом, длинный подол путался в ногах, я сумел подхватить его руками, тут же споткнулся на ровном месте, упал, вскочил и, ещё не успев разогнуться до конца, получил удар в голову. Как… как свет вырубили. У меня в мозгах — точно.
Эта «Святая Русь»… это такое место… дубьё в голову — постоянно. И постоянно — больно. Почему-то я не могу привыкнуть к этой боли. К острой короткой боли в момент удара. Говорят — «вспышка», «взрыв»… не знаю… Для меня лично — именно так, как оно есть. Как удар окованного конца тяжёлой дубинки по кости. По моей, черепно-затылочной.
«Вспышка», «взрыв» — комплекс внешних раздражителей. Свет, звук, запах… Их много, они разные, доходят постепенно. Растягиваются во времени.
«Ё-моё! Красота-то какая!» — праздничный салют.
А здесь… До меня «раздражитель» доходит сразу. Одномоментно. Не бз-з-з-зды-ы-ы-ынь, о-о-о, а-а-а! ух-ух! ох-ох… А — тук. И — брык. «Брыка» — уже не чувствуешь.
