Меня то топили, то мордовали, то что-то спрашивали. Через мокрый мешок на голове — не слышно. Да я бы и не понял: когда дышать нечем — даже если бы пальцы ломать начали — не обратил бы внимания.
Проще надо, Ваня. Проще-прощее. Вообразил себе невесть что. Воевода Всеволжский, Зверь Лютый, царь и бог всея Стрелки, надежда всего прогрессивного человечества… а тебя — мордой. Хорошо что в воду, а не в дерьмо. Захлебнуться дерьмом — как-то… не оптимально. Это ты там, у себя, на десяти верстах Дятловых гор — что-то из себя… А «здесь и сейчас» — просто вошь на гребешке. «Сейчас» — всегда. «Здесь» — везде. Шаг — в любую сторону. «Конвой стреляет без предупреждения». «Конвой» — «Русь Святая». Та самая, которая — «в ризах образа», которая — «сосёт синь».
Кажется, я снова вырубился.
Очнулся от холода. Сводило всё тело, лязгали зубы, под коленями… какие-то деревяшки. Очень твёрдые, болючие. Свежий воздух. Насыщенный влагой. Ритмичный плеск, покачивание. Лодка?
С меня вдруг сорвали мешок. Резко стало светло. Просто ударило по глазам. Больно. Ошеломительно. И — холод от мокрой одежды. Такой, что стучащие зубы не остановить.
– Ты кто?
Голос мужской. Знакомый. Где-то я его…
– Не будешь говорить — опять искупаем.
– Б-буд-ду. Х-хол-лод-дно.
– Ни чё, потерпишь. Звать как?
Абсолютное пренебрежение. Вопрос, наполненный равнодушием до такой степени, что оно аж капает. Я осторожно попытался приоткрыть один глаз. Зря осторожничал — глаз не открылся. Заплыл. Здорово ж они меня… Второй… Потихоньку, через щёлочку, через реснички… О! Вчерашний. «Петенька». Как он меня ночью сапогом потыкивал… По самому моему дорогому…
С-с-с… Спокойно.
Мужик, не получив ответа, досадливо хмыкнул, поднялся с корточек, повернулся. Сейчас скомандует — «за борт» и…
– И-и-и… Иван. З-зовут — И-иван.
– Гы-гы-гы… Иван. А бабой одет. Гы-гы-гы…
Приятно слышать здоровый мужской смех. Даже — идиотский. Кто-то из слуг.
– Не бабой, а монашкой.
Глубокий женский голос. Тоже знакомый. Это ж… княгиня! Улита, которая Софья! Которая… сволота. Нас всех… «Убогую» — зарезали! И кинули в озеро. Она ж никому ничего…
Не сесть толком, ни толком посмотреть — я не мог. Даже шевельнутся… Ой! Больно! С-с-с… Что ж они с ногами-то моими…?
– Ты б, сестрица, отошла бы где сидела, не гуляла по лодии, да в разговор не влезала.
Оставалось — слушать. И проверять — где у меня ещё болит. Мест, где у меня «ещё»… — становилось всё больше.
– Слышь ты, дурень. Ты с откудова?
Откудова-откудова… с оттелева, с Боголюбова.
– Из Боголюбова.
Не запутаться бы. Точно — с Боголюбова иду. Шёл.
– От князя, что ли?
– От него, от князь Андрея.
– А с чем послан?
– Про то сказать могу только бывшей княгине Улите, нынешней инокине Софье.
– Говори. Вот она я.
Софья широко шагнула откуда-то со стороны, переступила лодейную скамейку, к которой меня привалили плечом, присела рядом с «Петенькой».
– Ну, говори. Что князь велел передать?
– Велено сказать: послан привезти ко мне. Тайно. Для разговора о делах семейных. Для подтверждения — дана пуговица от евоного полукафтанья. Для обихаживания — служанка, Сторожея. Что с ней?
Они переглянулись, потом снова уставились на меня:
– О каких делах?
– О том не сказано. Моё дело — привезть.
– Ещё чего велено?
– Ещё… ничего. Пуговица… Сторожея… для дорогой обихаживания…
Они снова уставились друг на друга. Похожи. Брат с сестрой? Он её «сестрица» называет.
Так это тот «Пётр», который брат-любовник из «свитка кожаного»?! Импозантен, величав. Чувствуется порода. И «глубокая уверенность в завтрашнем дне». Самодоволен, самоуверен, глуповат. Выше среднего, приличного телосложения, светлобород, светловолос, светлоглаз, лет 30–35. Светло-голубые глаза на чистом, довольно правильном, белом лице. Внезапные приступы подёргивания ножкой.
«Вчера перекрасилась в блондинку. Сразу стало проще жить».
Этот — «блондин природный». Софья ему примерно ровесница. Но выглядит… старше. Потому что умнее. Глупцы часто выглядят моложаво — забот меньше.
У неё — «куриные лапки у глаз», вглядывается в меня — пристальнее. С, пусть и раздражённым и, даже, враждебным, но — интересом. Пытливо. Без того высокомерно-презрительного всеобъемлющего равнодушия, которое постоянно демонстрирует её братец.
Теперь он демонстрирует раздражение:
– Дура. С ничего крик подняли. Пуганая ворона куста боится. И Якун туда же. Вывозить, прятать… Андрей дознается — всем головы…
Резкий удар Софьей по ноге Петра заставил его замолчать. А выразительный взгляд экс-княгини в сторону гребцов — послужил аргументом.
Голос кормщика:
– К устью подходим, господине.
Петенька обрадовано приступил к своему любимому делу — к командованию. Он горделиво выпрямился, окинул орлиным взглядом горизонт, положил руку на рукоять кинжала на поясе, принимая более приличествующую предводителю и владетелю монументальную позу, и провозгласил волю свою боярскую:
– Поворачивай.
После чего соблаговолил снизойти и бросить в мою сторону:
– Замотать.
И удалился на нос лодии для надзора за правильностью указанного им корабельного манёвра и контроля исполнения оного.
