Мы еще поболтали, и я пошел слоняться по школе. Ностальгические воспоминания выворачивали чувства наизнанку. Жаль, что нельзя вот просто побродить с Марси и Костей, повспоминать, теперь все так сложно у них. А я хорошо помнил каждый уголок школы, видел, как все изменилось, но видел и то, что осталось прежним. Даже корявая береза у дорожки, ведущей в Кристалл, береза, на которую мы лазали постоянно, — то играя в войнушку и выслеживая противников, то чтобы уединиться и поговорить среди ветвей о серьезных вещах… Даже эта береза сохранилась, и шумела нежной июньской листвой. Даже камень, на который Марси всегда запрыгивала по пути и делала на нем какой-нибудь пируэт, просто от избытка энергии, и этот высокий розово-рыжий кусок гранита по-прежнему стоял в разветвлении тропинок. И так же девчонки катались на лошадях вдоль аллеи. И так же кидали мячик на волейбольной площадке.
Родина, подумал я с нежностью. Моя Родина, СТК — вся Земля, и моя Родина — Кузин, но если есть место, которое я с особенным чувством могу назвать именно вот Родиной — то оно здесь.
Колыбель. Как там сказала Марси — сколько можно жить в колыбели?
Я направился снова в столовую, выпить чаю и подождать остальных. Огромное светлое пространство теперь было совершенно пусто. Я подошел к коквинеру, взял стакан с черным чаем и, поколебавшись, пирожное «картошку», чтобы уж совсем окунуться в самоощущение мальчишки, я обожал такие пирожные в детстве. Развернулся, выбирая место, где присесть — и вдруг увидел, что я все-таки не один в зале. В уголке, положив на стол локти, подняв плечи, явно не замечая меня, сидела Марсела.
Я решительно подошел к ней и сел не напротив, но и не рядом, а сбоку, так, что нас разделял только угол стола.
Марси подняла на меня взгляд и попробовала вежливо улыбнуться. Уголками губ.
— Договорились вроде встретиться здесь, — сказал я вскользь. Я свое общество не навязываю — просто так договорились. Марсела кивнула.
— Да. Ты был в медцентре?
— Да, у них тут все круто. А ты куда ходила?
— Я… так, побродила. Ничего особенного.
Она опустила взгляд. Мы молчали, и неловкость повисла в воздухе. В голове моей крутились какие-то начала светских бесед — «как похорошела наша школа, не правда ли?», «а ты помнишь, как мы…»
Я выдохнул и взял Марси за руку. Она не убрала ладонь.
— Марси, — сказал я, будто прыгая в холодную воду, — ты извини, что я вмешиваюсь, но молчать с моей стороны было бы неэтично. Я не уверен, что Костя любит тебя, и что ему с тобой хорошо. Дело в том, что, наверное, ты не знаешь этого, но он тебе изменяет. У него отношения с одной из сотрудниц Музея. Я сам узнал об этом только вчера.
Рука резко вздрогнула, я удержал ее.
— Я… догадывалась, — произнесла Марси чужим голосом, — но понимаешь, Стас… не надо лезть в наши отношения.
— Я и не лезу. Я просто считаю, что тебе нужно это знать. Пойми, у меня нет никаких… личных желаний и так далее. Я не лезу к тебе. Ты… решила от меня уйти, ладно, я давно это пережил. Но вот это вранье я не могу переносить, пусть даже я вообще посторонний человек. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Я салвер в конце концов, у меня профдеформация.
По щекам Марси полились крупные слезы. Она забрала у меня руку и закрыла руками лицо, конечно же, у нее не было носового платка. Я достал свой и протянул ей. Марси захлюпала носом, и тут уже мне ничего не оставалось, как придвинуться и прижать ее к себе.
Она плакала долго и самозабвенно. Наконец отодвинулась от меня и, продолжая похлюпывать и то и дело вытирать нос и лицо платком, заговорила сбивчиво.
Костя изменял ей давно. Он такой человек. В первый раз это случилось в Шанхае. Она сама виновата — пропадала в Центре днем и ночью, думала только о проклятом ИИ, о нейронах и сетях, об узлах и подпрограммах. И говорить могла только об этом. Отношения надо поддерживать, надо что-то давать близкому человеку — а она давала слишком мало. Он говорил ей об этом, намекал, напоминал — но она была слишком беспечна. Впрочем, потом она узнала, что первая измена была даже и не в Шанхае, а еще в Ленинграде, у них еще только начались отношения, она была так влюблена, она бросила меня ради Кости, они еще институт не закончили, но он мгновенно нашел еще кого-то, причем тайно… Он ей рассказал об этом спустя несколько лет.
Получалось так, что все его пассии оказывались лучше, чем она, или очень нуждались в его поддержке и помощи. Та, в Ленинграде, буквально ловила каждый его вздох, понимала с полуслова. Она была несчастна — у нее в Космосе погиб жених. Костя чуть ли не спас ее от депрессии. А Марсела благополучна и в своем самодовольстве даже не замечает страданий ближнего.
В Шанхае девушка, с которой он сошелся, выросла без родителей, тоже несчастная и очень хорошая.
Он сам захотел поехать в Африку, там у него был очень интересный проект по работе. Он даже пообещал, что с шанхайской любовью все закончено. Но они переписывались и потом, и насколько Марси понимала, даже летали друг к другу. Потом были какие-то женщины в Африке…
