— Спасибо. Я не знаю, что со мной происходит, просто не понимаю. Не понимаю, как это все получилось. Костя, он же так-то в общем хороший… его все любят. И потом, знаешь, он очень ранимый на самом деле. Он только выглядит таким сильным и непрошибаемым. Он очень боится, что я уйду, его брошу, что я променяю его… даже не на другого мужчину, а например, на науку. Я как-то тоже не могу его бросить в таком состоянии. Та женщина… — она задумалась, — как ты думаешь, она сможет его потянуть? Ты же ее знаешь?
Я покачал головой.
— Уверен, что это только увлечение. Но Костя взрослый человек, Марси. Его не нужно тянуть.
У дверей зашумели. Марси встала.
— Пойду, приведу себя в порядок… а то зареванная вся.
Дом Лады Ореховой смотрел в воду Шершневского водохранилища. По правую сторону тянулись песчаные пляжи, усыпанные шезлонгами, тентами и редкими в это время дня отдыхающими; слева — бескрайняя синяя гладь, обрамленная соснами, на горизонте — далекая плотина ныне не существующей старинной ГЭС. Ситалловая крыша террасы была раздвинута, свежий сосновый запах дополнял тонкий вкус чая из трав.
Лада старше моей матери всего на несколько лет, но выглядит не так бодро. Высокая, заметно пожилая дама — светло-рыжие волосы уложены в пучок на затылке, движения чуть скованы. Крупная кошка, дымчатый мейн-кун, улеглась на высокий пуфик у кресла хозяйки — такая, пожалуй, на руки не запрыгнет, целая рысь.
— Я полагала, вы хотите поговорить о вашей матери, Стас, — произнесла хозяйка дома. Ее рука непроизвольно опустилась на холку кошки, поглаживая животное, — но я не так уж хорошо знаю ее. В школе я была старше на несколько лет. Вот о вашем отце я знаю больше, все же он был членом ВК школы, да и по возрасту…
Я покачал головой.
— Интересно, но наверное, лучше потом. Я хотел поговорить с вами не о моей, а о вашей матери. О Дане Ореховой.
Тонкие брови изумленно поползли вверх.
— Видите ли, Лада Дмитриевна, — торопливо заговорил я, — на данный момент я студент-историк и занимаюсь историей ГСО…
Я рассказал вкратце, в чем заключалась проблема. Лада слушала внимательно, прихлебывая чай из стеклянной пиалы. Морщила нос, размышляла. Наконец я замолчал, и Лада, выдержав паузу, произнесла:
— Это не новость для меня, Стас. Я знаю, что все эти годы находились люди, пытавшиеся как-то очернить то, что тогда происходило. Под прикрытием объективности и даже научности. Признаться, я вообще с трудом понимаю, какая тут может быть объективность. Ведь это была война. Невозможно, погружаясь в эту тему, не сочувствовать одной из сторон. Впрочем, не знаю… Но что ты хочешь от меня? Я родилась уже после всех этих событий, в этом же году, когда я родилась, в Кузине построили пищефабрику. Наша коммуна приобрела продовольственную независимость. Мой отец был строителем.
Я кивнул.
— Я знаю. Но очевидцев тех событий уже не осталось. Ваша мама была все же… в каком-то смысле участницей.
— Она была ребенком, Стас. Она не участвовала в ГСО, член ГСО, Мария Кузнецова, спасла ее от смерти и растила, вообще ее вырастили ГСО и коммуна. Дочь полка, так сказать. Да и разве вы не знаете, будущий историк, что показания свидетелей, как правило, не являются надежным источником? Врет как свидетель — не знаю, это старинное выражение было в обиходе у историков или у юристов?
— Я знаю. Но почему-то мне хотелось поговорить с вами об этом. Может быть, от Даны остались какие-нибудь… особые воспоминания, то, о чем она говорила вам и только вам? Но я не настаиваю. Просто расскажите, пожалуйста. Каким человеком была ваша мать?
Лада задумалась. Кошка подсунула голову под её ладонь и замурчала, пытаясь добиться продолжения ласки. Рука хозяйки снова стала гладить ее.
