И вот по этому поводу 4 сентября …го года я отправилась в Карлсруэ. Этот некогда заштатный город после Большой Войны неожиданно превратился в крупный торговый и туристический центр, уровня Мюнхена и как бы даже не крупнее. Там осталось мало старинных зданий — еще после Второй мировой — но после Третьей понастроили множество современных аттракционов, отметился там знаменитый послевоенный постмодерн-архитектор Бренгель, город расширился, оброс гроздьями спальных районов, и на тот момент в нем проживало два миллиона человек. Жили они относительно благополучно, это был один из центров Федерации, и контрреволюционные настроения возникали вполне естественно.
Совет Округа, руководящий всеми советами данной области Германии, располагался в современном здании бывшего городского управления — цоколь весь в колоннах и стеклянных проемах, и над ним — три инопланетных гигантских «яйца» из белой пены, покрытых ячейками.
Войти можно было прямо в лифт который двигался сначала по горизонтали сквозь цоколь, а затем возносил желающих на нужную высоту в нужном «яйце». Опасная в смысле терактов конструкция. Я поднялась на шестой этаж третьего корпуса, где располагалась Идеологическая комиссия Совета. Здесь мне предстояло встретиться с председателем этой Комиссии геноссе17 Маркусом Штерном.
Я осмотрелась в переговорной комнате — она была выбрана из-за большей защищенности от прослушки; раньше здесь сидели чиновники Федерации, и устроены они были очень неплохо. Современные рабочие кресла с раскрывающимися прозрачными мониторами у подлокотника, с обручами-шлемами и виртуальными перчатками. Мини-бар — сейчас, конечно, пустой — возле каждого места. Голографическая карта Европы на стене. Диссонансом — старинные ходики красного дерева, с уютным стуком маятника, с резной фигуркой валькирии наверху. Я села в одно из кресел и задумалась.
С утра я побывала по приглашению местного отделения партии в бывшем Дворце Развлечений Карлсруэ, который теперь спешно переделывали в Дом Реабилитации. Бывшие бассейны, сенсорные залы и массажные кабинеты пригодились для реабилитационной физкультуры, психологи из Северной Германии (немецкого СТК) работали здесь во множестве с теми, кто впал в депрессию после отмены психоэффекторов. Кроме депрессии, встречались судороги, хронические боли, словом, психический эффект был тяжелым. И постиг он большинство взрослых людей. Но меня интересовали не медико-психологические аспекты реабилитации наркотизированного населения. Помимо прочего, в Доме Реабилитации был один из крупных трудовых коллективов. В Карлсруэ немного промышленности, меньше, чем в среднем по Федерации, и большинство наших классовых союзников были заняты в сфере услуг или торговли. В Доме работали четыре сотни человек — не все те же, конечно, что и до преобразования. Например, в Доме появилось множество медсестер, но зато исчезли дамы легкомысленной профессии. Кроме медицинских работников, психологов, здесь были и повара, и уборщицы, и ремонтники-кибертехники, и грузчики, и шоферы… И вот с этими людьми я решила встретиться. Местный комитет партии утверждал, что в Доме есть относительно сильная ячейка, да и вообще настроение лучше среднего.
Но «сильная ячейка» состояла из пяти коммунистов, да и то двое — из Рура, то есть приезжие из СТК. Все они занимали места в совете предприятия. Вели после работы — рабочий день сразу же был сокращен до 6-часовой нормы СТК — курсы обществоведения, попутно обучая желающих основам самоуправления. Вот только явка на таких курсах составляла 5—6 человек в день.
Я поговорила с коммунистами и пошла наверх, в залы, где персонал непосредственно работал с пациентами. В одном из отделений как раз собрались работницы, человек двадцать, и с ними я решила побеседовать. Спрашивала, как у них дела, что не устраивает, что они хотели бы изменить. Но разговор не получался, женщины отводили глаза и что-то мямлили. Во мне видели непонятное начальство. А под конец ко мне приблизилась невысокая женщина с блестящими синими глазами и произнесла страстно:
— Вы думаете, у вас получится нас подчинить? Ничего у вас не выйдет!
— У кого — у нас? — заинтересовалась я. Женщина, судя по бейджику, была массажисткой. Наверное, работала здесь и раньше. На бейджике стояло и имя — Аннелиза.
— У вас, коммуняк. Не думайте, что вы из нас сделаете покорное стадо! Мы не бараны. У нас была демократия.
Я смотрела на нее и не знала, что сказать. Человек, работающий с последствиями психоэффекторов. Сама наверняка испытала последствия отмены на себе — впрочем, многие переносили отмену более-менее спокойно. Казалось бы, что может быть хуже этого — когда власть и деньги имущие вторгаются даже не в жизнь твою — а в мозг, в психику? И тут она произнесла нечто еще более поразительное.
— Вы хотите промыть нам мозги? Не получится. У нас своя голова на плечах есть.
— Своя голова? — не выдержала я. — У вас и всех ваших пациентов, всех, кто даже покупку не мог сделать без химической стимуляции? Это вы называете нормальной жизнью, демократией?
