Дядя быстро исчез туда, откуда и появился, оставив после себя какой-то цветочный запах. Ингвар немного постоял, провожая его спину глазами, затем размашистым шагом вернулся туда, где оставил Альваро с этарами:
— Считаешь, что я неправ? — он навис над Альваро. Тот быстро опустил глаза вниз, пряча свои чувства за густыми ресницами, и даже не пытаясь дать ответ. Ингвар вздохнул: «Больно тебе, знаю… когда единственный близкий человек рядом остался, но и его как бы — и нет. Защитить некому». — Ладно, показывай дворец дальше. Больше не будет никакого знакомства с родственниками?
— Нет, Аринальдо — единственный… — Альваро, обогнув старшего мужа, прошел дальше, всё еще погруженный в свои мысли. Они дошли до конца галереи, которая уходила влево.
— Здесь расположены наши покои, — к младшему мужу вновь вернулся голос, но звучавший как-то вяло. — Прямо — твои, дальше — мои, — он махнул рукой в сторону дверей. — Ты правда хочешь посмотреть, где обитал Рикан? Там еще не убрали его вещи.
— Хочу, — уверенно заявил Ингвар, решив, что неплохо будет ознакомиться с тем, чем баловался де Альма, прежде чем это скроют от его глаз.
— Я хотел избавиться от его вещей раньше… — Альваро сделал едва заметный жест рукой, и его этар поспешил раскрыть перед ними тяжелую дверь, окованную снаружи железом. — Но не успел… об этом тоже было в моём письме.
Они вошли в просторную комнату, взметнув облако пыли, что зазолотилась в свете, проникающем через узкие окна. Там царил небольшой разгром, будто кто-то собирался в спешке, вываливая одежду из шкафов, расположенных в боковых стенах справа и слева. На низком потертом диване лежали несколько спад, залитых побуревшим от времени вином из опрокинутого глиняного кувшина. На узорчатых коврах с плотным ворсом валялось множество черепков от разбитой посуды. Рядом со входом стоял покосившийся холщовый мешок, наполненный серебряными и золотыми кубками, тарелками с драгоценной эмалью, маленькими ковчежцами с вплавленными в них камнями — рубинами, изумрудами.
— Он хотел забрать это с собой… — с грустью сам себе ответил Альваро, заметив интерес Ингвара, рассматривающего содержимое мешка.
— А где же спальня? Тут? — старший муж указал на вход, задрапированный тяжелыми бордовыми занавесями с золотым шитьём. Он устремился туда, оставив своих спутников позади.
Комната всеми своими окнами выходила на какую-то новую террасу, за которой виднелся сад. Туда вели резные двери, сейчас закрытые, а из-за прикрытых ставен в комнате царил полумрак. Ингвар распахнул их все, чтобы видеть…
Кровать показалась довольно скромной в размерах. Если бы Ингвар лег на ней, раскинув руки, то кончиками пальцев достал до края с обеих сторон. «А как же? Как же? — с беспокойством оглядел он совсем не подходящее для его фантазий ложе. — Как я тут положу по женщине с каждой стороны? Они же свалятся на пол!». Ингвар огляделся: пол устилали ковры и бурая шкура огромного медведя. По стенам развешены черепа оленей с ветвистыми рогами.
Альваро с этарами застыли бледными фигурами рядом со входом, сосредоточенно наблюдая за действиями Ингвара, который теперь деловито выдвигал ящики письменного стола, шарил в бумагах.
Младший муж отвлекся, он не мог оторвать своего взгляда от ковра перед кроватью, воспоминания подкатывали к горлу рвотными позывами, и сейчас, когда, вроде, всё закончилось, его тело хранило память о каждом ударе. Тогда было — всё равно: световой день и ночь сливались в единый кошмар. И никто не мог его защитить: ни слуги, ни этары, ни жрецы. «Ересь» Рикана, начитавшегося идей Хуго Сатовиторского, настолько чётко встроилась в систему их верований, что они ничего не смогли ей противопоставить.
Здесь на ковре, он лежал связанный и избитый, вымаливая прощение непослушными губами. За всё. За то, что любое прикосновение к его телу влечёт за собой дрожь, за то, что не выполняет своих обязанностей, за то, что не испытывает желания, за то, что не может возбудиться и кончить… Рикан, поднимает его непослушное тело за плечи, усаживает на колени, но не освобождает руки из плена, и говорит: «Я прощаю тебя на этот раз, мой любимый Альваро, — в его голосе будто сквозит нежность, но соткан он из зловонной грязи, — ты же так нужен своему народу — он же спать не будет, пока ты не получишь удовольствия от чужой руки. Не нравится от моей? Я сейчас еще кого-нибудь позову! Не хочешь? Ах, меня любишь! Тогда старайся…». Рикан медленно присаживается напротив него, его ладони и пальцы скользят по члену Альваро, он больно терзает зубами его соски, зализывает открытые раны, с содранной кожей и сочащиеся сукровицей. Альваро закрывает глаза, чтобы не видеть перед собой ничего, с единственным желанием умереть и прекратить свои страдания.