По восковому лицу президента Сноу струится пот. Стыда он не испытывает и даже не думает извиняться. Он и не пытается скрыть свою слабость. Такое впечатление, что он, наоборот, хочет ее нам показать. Наверное, я скоро умру. Интересно, что будет с Плутархом?
Президент откидывается на спинку стула, тяжело дыша.
– Слишком жарко.
– Точно, давайте вернемся в библиотеку. – Плутарх поднимает президента на ноги и закидывает его руку себе на плечо. – Хеймитч!
Он не просит – приказывает. Я беру президента под руку с другой стороны, задерживая дыхание, чтобы не вдыхать исходящую от него вонь рвоты и цветочного парфюма. Телесный контакт с ним, когда он находится в таком состоянии, придает мне храбрости. Сноу всего лишь человек, такой же смертный, как и все остальные. Насколько я понимаю, жить осталось ему совсем недолго.
Мы с Плутархом затаскиваем президента в библиотеку и сгружаем на вышитую кушетку.
– Вам нужен доктор, господин президент, – подает голос Плутарх.
– Никаких докторов, – хрипит Сноу, хватая Плутарха за руку. – Молока!
– Молока? Хеймитч, загляни в бар. Мы всегда держим молоко для пунша. Холодильник справа.
Я не тороплюсь, разыгрываю из себя растерянного простачка из дистрикта, который не знает, где право, где лево, а даже если и сообразит, то не сможет открыть деревянную дверцу, за которой прячется холодильник. Наконец я ее распахиваю и вижу белый фарфоровый кувшинчик объемом в пинту. Вокруг цилиндра вьется золотая лесенка, на крышечке сидит золотой орел – копия скульптуры в углу библиотеки.
Я кошусь через плечо: Сноу заходится в приступе кашля, Плутарх над ним хлопочет.
Пожалуй, сейчас мой лучший шанс побороться с президентом Сноу напрямую. «За тебя, Луэлла!» Я открываю крышечку с орлом, выпиваю молоко залпом и утираю белые усы. Потом закрываю дверцу, беспомощно протягиваю к ним пустой кувшинчик.
– Пусто!
В глазах Плутарха – недоверие. Ему понятно, что я сделал. Жду, что он меня сдаст, но вместо этого он бормочет: «Ох уж эти слуги!» – и исчезает за дверью, затем кричит на весь коридор, чтобы принесли молока. Как я и говорил, Плутарх непредсказуем, словно молния.
Я остаюсь вдвоем с блюющим Сноу. Страшно смотреть, как он умирает. Еще страшнее другое: я отлично справляюсь с желанием ему помочь. До Жатвы я наверняка кинулся бы его спасать. Меня изменила смерть Луэллы. Может, такими темпами из меня и выйдет победитель.
Сноу корчится от рвотных позывов, высыпает восковые фрукты из хрустальной вазы прямо на стол и изрыгает в нее новую порцию, на этот раз скорее черную, чем кровавую. Интересно, что подумал бы старина Траян Хевенсби. Продолжай улыбаться, Траян, все-таки он президент.
Дыхание Сноу выравнивается. Похоже, избавившись от остатков дряни, организм приходит в норму. Сноу оглядывает комнату, портрет и меня. Утирает рот платком и сует в карман.
– Порой лекарство хуже болезни…
– Что за болезнь?
– Некомпетентность. Игнорировать ее нельзя, иначе расползется.
Возвращается Плутарх с кувшином молока.
– Нашел в билльярдной.
Сноу высасывает молоко и протягивает ему пустой кувшин.
– Еще и хлеба захвати.
Плутарх косится на зловонную вазу.
– Уверены, господин президент? Иногда при расстройстве желудка лучше…
– Не расстройство, а отравление. Устрицы попались тухлые. Кстати, я справляюсь гораздо лучше, чем Инцитат Мираж.
– Распорядитель парада? – уточняет Плутарх со странной гримасой.
– Так вот кем он был? – Сноу вручает ему вазу. – Принеси, что я велел.
Когда Плутарх уходит, Сноу внимательно изучает стену книг перед собой.
– Посмотри на них. Прекрасно сохранились. В Темные Времена люди жгли книги, чтобы выжить. Моей семье пришлось… Только не Хевенсби. Они так и остались неприлично богатыми, в то время как лучшие семьи скатились в нищету. – Он достает из кармана пузырек, вынимает пробку и глотает содержимое, потом содрогается. – Таким был мой одноклассник Иларий. Никчемный нытик! – Президент утирает пухлые губы манжетой. – Зато Плутарх порой хоть на что-то годится, не правда ли?
Годится для чего? Что известно Сноу?
– Полагаю, он верит, что на мед поймаешь больше мух, чем на уксус, – отвечаю я.
Сноу фыркает.
– Ах да, наивные афоризмы прямиком из Двенадцатого. Куда же без них!
Не знаю, что такое афоризмы – вроде как поговорки? Ленор Дав подсказала бы. Зато я прекрасно понимаю, что он издевается над моей манерой речи, хотя и не вполне улавливаю, о чем он говорит.
– Я удивился бы, изменись там хоть что-нибудь, – продолжает президент. – Угольная пыль да шахтеры, насосавшиеся дрянного пойла из Котла. Того и гляди, как все поглотит жуткая глухомань.
Оскорбления тревожат меня куда меньше, чем его знакомство с Дистриктом-12. Шахтеры, насосавшиеся дрянного пойла из Котла, – это мы, ясное дело. По крайней мере, худшие из нас.
– Присядь так, чтобы я тебя видел.
И вновь это не приглашение, а приказ. Я ставлю кувшин из-под молока рядом с непентесом в баре и обхожу кругом, чтобы сесть на диван напротив президента. На подушечке возле его левого локтя вышита та же золотая лестница с орлом, что и на кувшине. Это уже перебор, как сказала бы Мейсили.
