Служанка в накрахмаленном фартуке обметает статую метелочкой из перьев. Девушка ловит мой взгляд, и губы ее кривятся от жалости. У нее нет языка. Она – Безгласая, одна из искалеченных рабынь, вынужденная безмолвно служить Капитолию до конца жизни. У меня тоже отнимут язык? От этой мысли мигом пересыхает во рту. Смерть от меча Панаша начинает казаться чуть ли не милостью.
– Сюда, – говорит Плутарх.
Ковер пружинит, как мягкая подушка из мха, и гасит звук шагов. Словно меня уже нет и шуметь я больше не могу. Словно я лишь призрак из песни Ленор Дав. Однажды она рассказывала, как ее арестовали миротворцы. Сперва она ужасно перепугалась, потом вспомнила прочитанную где-то мудрую мысль: порой ты можешь контролировать лишь свое отношение к ситуации. «Вроде как я могу решать, страшно мне или нет. То есть, конечно, страх никуда не делся, зато мне было над чем поразмыслить».
Я тоже пытаюсь отвлечься, но в моей крови слишком много адреналина. «Помоги, Ленор Дав», – думаю я. Увы, это не под силу ни ей, ни кому-то другому.
Плутарх ведет меня по длинному коридору со сводчатым потолком, увешанному портретами надменных вельмож в натуральную величину. Все в старинных нарядах, у каждого в руках какой-нибудь предмет – весы, арфа, украшенный рубинами кубок. Наверное, так художники пытались подчеркнуть их индивидуальность.
Плутарх безучастно указывает рукой:
– Познакомься с Хевенсби.
Погодите-ка! Хевенсби – его семья? Неужели это его дом?
Хевенсби тут с избытком – они глядят на нас со стен нескольких залов, выставляя напоказ свои опознавательные символы – ветвь с листьями, белая лоснящаяся птица, меч, ножка индейки… Серьезно?! Так и сочатся богатством, все до единого. Мы проходим мимо дверей – некоторые плотно закрыты, другие стоят нараспашку, открывая взглядам комнаты, уставленные изящной мебелью и залитые светом хрустальных люстр. Не считая Безгласых, таящихся в тени, дом совершенно пуст.
Я размышляю о том, сколько людей положили свои жизни на постройку этого дворца, сколько из них умерли до завершения строительства, чтобы Хевенсби могли где-нибудь вешать свои портреты. Свои напыщенные, дурацкие портреты. Что ж, Хевенсби остались в дураках. Теперь они тоже мертвы.
Наконец мы заворачиваем в комнату, где над камином висит портрет старика с седой бородой, который протягивает нам открытую книгу и улыбается.
– Траян Хевенсби, – поясняет Плутарх. – Я его прапрапра… Не помню… сколько раз. В общем, он один из моих предков. На самом деле единственный, от которого есть хоть какая-то польза. Это его библиотека. Здесь удобно разговаривать.
Разговор – не пытка, так что я слегка успокаиваюсь. Стены вокруг увешаны не орудиями для причинения боли, а уставлены книжными стеллажами. Здесь тысячи и тысячи томов, от пола и до потолка! В углу золотистая винтовая лестница вьется спиралью вокруг мраморной колонны и ведет на балкон, огибающий комнату. На вершине лестницы в перила вцепился золотой орел.
Эта комната – просто воплощение мечты Ленор Дав. «Каждая книга не менее ценна, чем человек, – говорит она, – поскольку хранит мысли и чувства еще долго после того, как автора не станет». У ее семьи есть целая коллекция – старинные томики с потрескавшимися кожаными переплетами и бумагой тонкой, словно крыло мотылька. Семейное сокровище.
Хотя в школе нас и учат читать, книг в Двенадцатом мало. Иногда всплывет какая-нибудь в Котле, и я тут же ее хватаю, чтобы подарить Ленор Дав на день рождения, если есть на что обменять, конечно, и не важно, о чем книжка, – уж очень это редкая добыча. Однажды мне попалось руководство по разведению цыплят, и хотя там речь про цыплят, а моя девушка разводит гусей, Ленор Дав пришла в восторг. В другой раз мне попался сборник карт, выпущенный еще до Темных Времен, сейчас почти бесполезный. Зато в прошлом году я сорвал джекпот, наткнувшись на маленькую книжечку произведений давно умерших поэтов. Некоторые их стихи стали песнями.
Я вспоминаю радость Ленор Дав от подарка, потом поцелуи, которыми она меня наградила, и чувствую прилив сил. Им не разрушить то, что действительно важно!
– Ты читаешь, Хеймитч? – спрашивает Плутарх.
– Да, умею.
– Нет, я не про то. Тебе нравится читать?
– Смотря что.
– Я такой же, – признается Плутарх. – Вообще-то чтение не очень популярно в Капитолии. Очень жаль. Все, что нужно знать про людей, находится в этой комнате. – Он поворачивает ручку в виде головы козла на том, что я принял за стол, встроенный в книжный стеллаж. Верхняя часть расходится надвое, и на ее место поднимается поднос, уставленный сверкающими бутылками. Плутарх наливает себе стакан янтарной жидкости. – Тебе что-нибудь предложить?
– Я не пью.
Впрочем, профессиональное любопытство берет верх – все-таки я бутлегер, – и я подхожу осмотреть напитки. Наш самогон получается прозрачным как слеза, а здешний бар щеголяет напитками всех цветов радуги. Не знаю, добавили в них краску, выдерживали долгие годы или настаивали на всяких добавках вроде трав. Это все крепкий алкоголь. Водка. Виски. Коньяк.
