Когда я взял его за плечо и повернул в нужном направлении, парень очнулся и заковылял по голому полу. Он застыл на мгновение в оконном проеме, и я понял, какая мысль промелькнула в его голове, однако сказать ничего не успел — похоже, он представил, что при падении с такой высоты в лучшем случае переломает себе ноги. Парень вылез из окна и стал спускаться, послушный словно пес.
В академии один знакомый прозвал меня Снайпером, когда я в каком-то футбольном матче залепил мяч прямо в девятку. Я был не против, когда прозвище прилипло, — мне казалось, что оно поможет мне не расслабляться. И сейчас, когда я остался один, в моем сознании промелькнула мысль: «Сорок восемь часов, четыре закрытых дела. Ай да Снайпер». Многие сочтут меня извращенцем, и я даже знаю почему, однако суть дела от этого не меняется: я вам нужен.
Стараясь держаться ненаселенных улиц, мы с Ричи вели нашего парня, подхватив его под локти — будто помогая перебравшему приятелю добраться до дома. Никто из нас не сказал ни слова. Если человека заковать в наручники и потащить к полицейской машине, у большинства людей, по крайней мере, возникнет пара вопросов — но только не у нашего парня. Постепенно звук моря затих, уступая место пронзительному писку летучих мышей и шороху ветра, тянущего брошенные куски брезента. Какое-то время издали доносились вопли подростков. Я услышал что-то похожее на всхлип — возможно, наш парень плакал, — однако не повернул головы.
Мы посадили его на заднее сиденье. Ричи прислонился к капоту, а я отошел подальше, чтобы сделать несколько звонков — отправить патрульных «летунов» на поиски машины, припаркованной недалеко от городка, сообщить «приманке», что она может возвращаться домой, предупредить ночного администратора о том, что нам понадобится комната для допросов. В Дублин мы ехали в молчании. Жуткая тьма городка, «кости» строительных лесов, возникающие из небытия и хорошо заметные в свете звезд; затем — гладкое шоссе, дорожные рефлекторы, вспыхивающие и гаснущие, луна, летящая вслед за нами. Затем постепенно вокруг нас возникли цвета и городское движение — пьянчуги, забегаловки; мир за окнами оживал.
В отделе было тихо; когда мы вошли, только двое дежурных оторвались от кофе, чтобы посмотреть, кто это вернулся с добычей с ночной охоты. Парня мы посадили в комнату для допросов. Ричи снял с него наручники, а я прочитал арестованному его права — утомленной скороговоркой, словно это просто никому не нужная волокита. Слово «адвокат» заставило его яростно затрясти головой, а когда я дал ему ручку, он без вопросов поставил подпись — закорючку, в которой можно было разобрать только первую «К». Я взял лист и вышел.
Мы понаблюдали за ним сквозь зеркальное стекло. Я впервые смог рассмотреть его как следует. Короткие каштановые волосы, высокие скулы, выпирающий подбородок с двухдневной рыжеватой щетиной. Одет в потрепанное черное полупальто, толстый серый свитер с высоким горлом и потертые джинсы — отличный выбор для ночной охоты. На ногах треккинговые ботинки — кроссовки он снял. Он оказался старше, чем я думал, лет тридцати, и выше — около шести футов, но настолько тощий, словно находился на последнем этапе голодовки. Из-за худобы он выглядел моложе, меньше — безопаснее. Возможно, именно эта иллюзия безвредности и помогла ему проникнуть в дом Спейнов.
Никаких порезов или синяков, однако они могли быть скрыты под одеждой. Я сдвинул вверх регулятор термостата.
Мне было приятно увидеть его в этой комнате. Вообще наши комнаты для допросов не мешало бы помыть, побрить и приодеть, однако я люблю их все до единой. Они — наша территория, и они сражаются на нашей стороне. В Брокен-Харборе этот человек был тенью, которая проходит сквозь стены, острым запахом крови и морской воды, его глаза — осколками лунного света. А здесь он просто парень. В этих четырех стенах все становятся обычными людьми.
Сгорбившись, он сидел на неудобном стуле и напряженно глядел на лежащие на столе кулаки, словно готовясь к пытке. Он даже не осмотрелся, не увидел линолеум с оспинами — пятнами от потушенных окурков и комочками жвачки, стены, разрисованные граффити, стол, привинченный к полу, картотечный шкаф и тусклый красный огонек видеокамеры, следящей за ним с потолка.
— Что нам про него известно? — спросил я.
Ричи наблюдал так напряженно, что едва не касался носом стекла.
— Он не под кайфом. Сначала я подумал, что он сидит на герыче — такой он тощий, — однако нет.
— По крайней мере, не сейчас. И это хорошо: если мы чего-нибудь от него добьемся, будет жаль, если потом он свалит все на наркоту. Что еще?
— Одиночка. Ночной образ жизни.
— Точно. Все говорит о том, что ему удобнее держаться от людей подальше, чем вступать в контакт, — он кайфует, если может наблюдать. И вломился он в дом, пока Спейнов не было, а не когда они спали. Так что нужно на него поднажать, навалиться обоим сразу. И раз он «сова», то сделать это стоит ближе к утру, когда он ослабеет. Еще что-нибудь?
