Я родился, вырос и вышел из самого массового слоя нашего общества — рабочих и крестьян, но, с детства окунувшись в книжный омут, как в нирвану, освобождающую от ужасающей повседневности, я мечтал вырваться из цепких объятий своей социальной среды, переиначить собственную судьбу и оказаться там, где живут, работают, мыслят другие, не похожие на окружающих, люди. Красивые, мудрые, сильные, озабоченные прежде всего не изнуряющим трудом ради хлеба насущного, но подвигом во имя малых сил и прекрасного будущего человечества.
Помнится, когда я впервые увидел живого писателя (это был Семен Бабаевский), с меня, как с Есенина при виде Блока, капал холодный пот. А когда к тому же он еще и подписал мне свой роман «Свет над землей», я почувствовал себя на седьмом небе от счастья.
Будем считать, что я Наконец вырвался. Переиначил. Оказался.
Познакомился и узнал поближе людей — не чета всеми теперь забытому советскому классику сталинских времен, но, увы, спасительного освобождения от прошлого так и не состоялось. Во вновь обретенной и столь долгожданной для меня среде я, к своему великому разочарованию, столкнулся с такой беспредельной аморальностью, с таким вызывающим цинизмом, с такой мелочной алчностью, по сравнению с которыми коммунальная атмосфера моих детства и юности видится мне из сегодняшнего далека озоновым раем.
Лагерная литература, на мой взгляд, с наибольшей откровенностью обнажает перед читателем психологический механизм, диктующий русскому интеллигенту способ существования и закономерности его поведения в обществе. И, к сожалению, я прихожу к малоутешительному выводу, что в основе этого механизма коренится крайний, почти патологический эгоцентризм.
В самом деле, если в обычной беллетристике автор может многое скрыть от нас за стилем, капризным воображением, даже интонацией, то в лагерной литературе в силу ее изначальной автобиографичности все обнажено, все как на ладони: голый человек на голой земле.
Почему, наконец, только что сдав свои партийные билеты, многие из них стыдятся искать виноватых в тех, с кем они десятками лет вместе соучаствовали во всех преступлениях системы? Одни — активно, другие — пассивно, но это, по моему глубокому убеждению, уже не имеет никакого значения.
Прочтите, к примеру, замечательные рассказы Варлама Шаламова. Вчитайтесь, вслушайтесь, как он люто, почти по-животному ненавидит всех, кому достается хоть на малую йоту лучшая, чем ему, доля: начальство, конвоиров, блатных, вольняшек, даже своих, таких же доходяг, как он сам. Все, по его мнению, рвут глотки друг другу, все хотят устроиться сытнее и получше, все чем-то обладают не по праву: хлебом, одеждой, легкой работой, женщиной. Страдает только он — автор — тонкий, чувствительный, справедливый и мудрый. Мне, мне, — кричит каждая его строка, — автору, принадлежит все это: хлеб, одежда, легкая работа и женщина!
Разумеется, он же ведь наизусть знает Блока. Вот наугад сцена из «Тифозного карантина»:
«Очевидно, дневальному казалось зазорным самому мыть полы — хотя бы и пять минут в день, — когда он в силах нанять себе «работягу». Это свойство, присущее русским людям, Андреев наблюдал и на прииске: даст начальник на уборку барака дневальному горсть махорки. Половину махорки дневальный высыпает в свой кисет, а за половину наймет дневального из барака пятьдесят восьмой статьи.
Тот, в свою очередь, «переполовинит» махорку и наймет работягу из своего барака за две папиросы махорочных. И вот работяга, отработав 12–14 часов смену, моет полы ночью за эти две папиросы табаку. И еще считает за счастье — ведь табак он выменяет на хлеб…
Дневальный хозчасти платит Андрееву иногда талонами в кухню. Это были куски картона с печатью, вроде жетонов — Десять обедов, пять вторых блюд и т. п. Так дневальный дал Андрееву жетон на двадцать порций каши, и двадцать порций не покрыли дна жестяного тазика».
Далее следует сцена в очереди блатных за тою же кашей. Главная несправедливость, по автору, в том, что блатные имеют доступ к тому же окошку, а то, что сам автор из двадцати этих злополучных каш, по крайней мере девятнадцать вырвал из таких же, как и у него, голодных ртов, ему даже в голову не приходит. Он — это другая статья. Он же — единственный и неповторимый. Или сие тоже свойство исключительно русского человека? Может быть. Но скорее — русского интеллигента. Впрочем, западного в не меньшей мере.
Слепая ненависть иногда настолько заполняет автора, что он забывает даже об элементарной логике. Вот вам пример из «Первой смерти»? где приисковый следователь Штеменко убивает из ревности секретаршу начальника лагеря Анну Павловну:
«Штеменко осудили на десять лет за убийство из ревности. Наказание было минимальным. Судили его на нашем же прииске и после приговора куда-то увезли. Бывших лагерных начальников в таких случаях содержат где-то особо — никто никогда не встречал их в обыкновенных лагерях».
