Я беру на себя смелость утверждать, что каждый (не важно, вчерашний или нынешний!) член КПСС, начиная от Горбачева и Ельцина и кончая рабочим, интеллигентом или колхозником, несет вне зависимости от доли своей личной вины абсолютно равную моральную ответственность за все преступления политической организации, в которой он состоял, поддерживая тем самым ее легитимный статус в обществе. Чего ж теперь уподобляться попавшейся с поличным воровской шайке, когда рядовое жулье спешит свалить все на своих главарей, которых они выдвинули из собственных же рядов? Это, по-моему, не только недостойно, но и наивно, а если еще точнее, пошло.
В свое время я был одним из инициаторов организации Нюрнбергского процесса над коммунизмом. И хотя по ряду организационных, а главным образом политических причин (все леволиберальное общественное мнение Запада встретило саму мысль о таком процессе крайне негативно) акция эта не состоялась, в контексте середины семидесятых годов она выглядела в высшей степени уместно, отвечая основополагающему принципу трибунала подобного рода: жертвы на нем должны были судить палачей. Более того, его приговор не предполагал для обвиняемых никаких юридических последствий — только моральные. Суд же над КПСС, инсценированный в Москве недавними адептами «передового учения», выглядит не только профанацией возмездия, но и нравственным кощунством, ибо если отнестись к этому действу всерьез, то на скамье подсудимых должны сегодня сидеть и Михаил Горбачев с Владимиром Крючковым и Борис Ельцин с председателем Конституционного суда Валентином Зорькиным. Без их личного участия и без прямого или косвенного соучастия девятнадцати миллионов их идеологических единомышленников политика и практика партии на протяжении более семидесяти лет коммунистической власти, которую мы называем преступной, была бы немыслима.
Даже вполне понятный расчет правительственных пропагандистов отвлечь этим политическим шоу внимание общества от действительно актуальных проблем ежедневной жизни — нищеты, разрухи, надвигающегося голода — в сложившейся в стране катастрофической ситуации не оправдывает себя. Давно изверившийся во всем, озлобленный и дезориентированный человек улицы, на которого в первую очередь оно и рассчитано, отнесся к нему в целом крайне индифферентно.
Кроме всего прочего, московский процесс создает опасный прецедент, способный повлечь за собою зловещее продолжение. Уже сейчас правая оппозиция открыто — печатно и устно — требует суда над Ельциным и его командой. Нетрудно представить, что в случае ее прихода к власти (а это, увы, судя по развитию событий, не исключено!) страну ожидает еще одно пропагандистское судилище, а после ее же скорого падения (что тоже опять-таки не исключено!) — еще одно… Господи, когда же Ты избавишь Россию от этой дурной бесконечности!
Только в силу одного этого я, убежденный антикоммунист, в самом, как годами писалось обо мне на Западе и Востоке, примитивном варианте этого понятия, против как суда над путчистами, так и суда над КПСС. И если завтра очередные победители затеют судебный процесс над очередными побежденными, я первый публично выступлю против, даже если на скамье подсудимых будут сидеть мои злейшие враги. Хватит сводить счеты, пора начинать работать, а то ведь коли так продолжать, в один прекрасный день не только некого будет судить, но и некому!
Теперь, после того, что случилось в России и в окружающем ее мире, я часто вспоминаю солнечный день 12 февраля 1974 года. В этот день Александр Солженицын был выдворен за пределы СССР, а я получил официальное разрешение на вполне легальный выезд из страны. Прямо из ОВИРа я зашел тогда на квартиру к Андрею Дмитриевичу Сахарову, где уже собрались наиболее известные диссиденты тех лет: Павел Литвинов, Борис Шрагин, отец Сергий Желудков и еще несколько, всех теперь не упомню. Обсуждался текст обращения к советскому правительству с протестом против высылки великого писателя и с требованием опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ».
Люди собрались разные — марксисты, либералы, христиане, но единодушие было полным. Текст был дружно подписан и отправлен адресату. Помнится, меня охватило тогда ликующее чувство духовного единства со своими единомышленниками, уверенности в нерасторжимости нашего человеческого союза, надежды на лучшее будущее России. В общем, все согласно Окуджаве: «Возьмемся за руки, друзья!»
Но, уры, вскоре жизнь довольно жестоко скорректировала эту идиллическую модель. Диссиденты один за другим потянулись в эмиграцию. И тут обнаружилось, что единства не было и нет, что группировались мы лишь по старому китайскому принципу «твой враг — мой друг», и главные баталии между нами только начинаются.
