К примеру, один из самых самоотверженных правозащитников — Павел Литвинов, едва ступив на итальянскую землю, во всеуслышание заявил, что никаких интервью реакционным газетам он давать не намерен (к числу реакционных гость отнес, видимо, такие, как «Коррьере делла сера», «Стампа», «Темпо», «Репубблика» и еще несколько), а готов разговаривать только с «Унитой». К его позиции, во всяком случае в самом начале, присоединились в разных концах Европы Борис Шрагин, Анатолий Краснов-Левитин, Леонид Плющ, Вадим Белоцерковский, Валерий Чалидзе и целый ряд им сочувствующих.
Вся эта группа тут же получила мощную поддержку большинства коммунистических, прокоммунистических и либеральных кругов Запада с их мощнейшей машиной средств массовой информации и доминирующим влиянием на западное общественное мнение.
Их немедленно поддержала также новейшая политическая эмиграция из восточной Европы, выступавшая повсюду под лозунгом «социализма с человеческим лицом» (или, как шутили тогда некоторые скептики, «социализма с лицом Пеликана»[3]). Их тезис состоял в том, что народы коммунистического блока вовсе не жаждут демонтажа системы, а стремятся лишь к ее модернизации.
Можете теперь себе представить, в каком положении оказалась на Западе та часть советского и восточноевропейского диссидентства (А. Солженицын, А. Гинзбург, Л. Пахман, В. Буковский, П. Гома, Э. Кузнецов, ваш покорный слуга и ряд других), которая с самого начала пыталась убедить западную общественность в том, что коммунизм на Востоке себя изжил, что у людей в тоталитарном мире — идиосинкразия на самое слово «социализм» и что крушение этой системы не за горами.
Еще в 1975 году на симпозиуме фонда Вольпе в Риме я заключил свое выступление следующим образом:
«Но, к счастью для современной истории и к сожалению для коллаборантов тоталитаризма, Россия и Восточная Европа уже поднимаются с колен. И я беру на себя смелость позволить себе здесь, в этом зале, подытожить сказанное выше с предельной краткостью: марксисты всех стран, жгите архивы! Ваша эпоха кончилась, и второй Нюрнберг у порога! История уже выбрала!»
Неоднократно и на весь мир предупреждали о том же самом и Александр Солженицын, и Владимир Буковский, и Людек Пахман, и Паул Гома, и кардиналы Миндсенти и Слипый.
Нас за это высмеивали, называли политическими романтиками, реакционерами, а то и фашистами. Перед нами закрывались двери университетских аудиторий, издательств, редакции газет, радио и телевидения. Нас травили, унижали, оскорбляли, замалчивали. Не постеснялись поучаствовать в этой недостойной кампании и некоторые высокие прелаты католической церкви, выступавшие тогда с проповедями в поддержку «исторического компромисса» и «детанта». Причем занимались они этим под грохот афганской войны.
Помню, как на приеме в издательстве «Гарсанти», приуроченном к выходу в свет «Континента» на итальянском языке, уважаемый мною Альберто Моравиа сказал мне в ответ на мои жалобы:
— Зачем вы мне говорите, что в Советском Союзе цензура, что в Советском Союзе не печатают? Меня — печатают!
К сожалению, эта готтентотская логика была тогда на Западе в большом ходу.
Героями Запада — и в частности Италии — в те годы сделались такие апологеты «человеческого социализма», как Пеликан, Гольдштюкер, Михник, Медведев или исповедники прав человека без всякой политической окраски вроде Валерия Чалидзе, Павла Литвинова, Елены Боннэр и их единомышленников. Никому и в голову не приходило, что идеи подобного рода — зачастую помимо воли их носителей — прекрасно вйисывались в систему советской дезинформации, старавшейся навязать (и не без успеха!) общественному мнению Запада лукавый тезис Томаса Манна: «Антикоммунизм — это самая большая глупость двадцатого века». В Германии, к примеру, нас подвергли тотальному остракизму только за то, что мы позволили себе публиковаться у издателя-антикоммуниста Акселя Шпрингера.
Помню, какая буря негодования поднялась в либеральных средствах массовой информации Запада, когда Александр Солженицын выступил с идеей организации Международного трибунала, наподобие нюрнбергского, для суда над мировым коммунизмом. Сама параллель между фашизмом и коммунизмом воспринималась тогда этими либералами как кощунственная. Даже те из западных общественных и политических деятелей, кто поначалу поддержал идею такого трибунала, вынуждены были в конце концов отказаться от нее под огнем протестующей критики.
