— Теперь-то у всех так, вся жизнь радует. Поглядишь на людей — красивых да образованных, — так и то радостно. Жизнь нынешнюю не сравнишь с прошлой, не сравнишь. Раньше-то какие радости были?
На минуту уставилась вопрошающе тетка Настя на сына, а потом опять стала глядеть в себя куда-то, внутрь. Покоились ее брошенные на подол, уставшие за долгую жизнь, руки. Не двигались, не мигали светлые, васильковые некогда глаза. Вспоминала прошлое — пыталась отыскать там бывшие радости.
На короткое время воскресила память давние годы, гулянки за околицей, милого своего, молодого Алексеича. Морщины на лице ее чуть расправились, и вскинула она глаза на сына.
В Алексеича сын. Почти совсем такой. Молчун тоже… Да только Алексеич лицом темен был да телом крепок… И стать у Алексеича другая была…
Подумала об Алексеиче, вспомнила почему-то, как хоронили они с Алексеичем своего первенца, как несли вдоль деревни в ясную жаркую погоду крохотный струганый гробик…
В двадцать первом году было, аккурат на петров день… А через год несли к кладбищу второй гробик, второго сына. Такой же крохотный струганый гробик. Только день был другим. С утра лил дождь. Ждали-ждали ведра, не дождались… Глянула в могилку, а б могилке — вода. Гробик-то уж опускают, Закричать хотела, да горло сдавило. Так младенца в воду и кинула. Закопали…
Позарастали могилки, только мать и знает теперь, под какими бугорками лежат эти сыны ее. Вот радости… Хотя были и радости…
— Отсеешься вовремя — радость, — сказала она, — град пал, а твой огород цел — радость. Сбрую веревочную заменили ременной — радость… Уздечку, помню, на ярмарке купили, новую, с бляхами, тоже радовались.
Она тихо засмеялась:
— С ярмарки едем, помню, — жарища! На гору поднялись, Алексеич и достал уздечку. Потряс передо мной да как захохочет: «Вот, Настя, обнова какая у жеребчика нашего!»
Помолчала мать, вздохнула:
— А жеребчика-то посля запалили. Уздечка одна и осталась…
Ратников передвинул свою табуретку, обнял мать, и она прижалась к нему, затихла, всхлипывая, а ему вдруг представилось, что все это происходит не сейчас, что это раньше когда-то было с ним.
— Уж не та ли уздечка, что в сундуке лежит? — спросил он вяло.
Мать закивала:
— Она. Та самая.
— А я думал, уздечке лет сто.
Мать высвободила из его рук плечи. Выпрямилась.
— Да что ты, сынок!.. И дому всему лет сто будет ли? Дед твой, Ратников Алексей Игнатьевич, купил дом. В марте девятьсот тринадцатого. Аккурат перед германской войной.
— Война в девятьсот четырнадцатом началась, — сказал Ратников.
— А я и говорю, аккурат перед войной. В марте.
Мать загладила растрепавшиеся на голове волосы, собралась с мыслями.
— А было так. Дед твой погорел осенью. Отстояли баню одну, в бане-то и зимовали. А весной начальство нагрянуло. Хозяйства описывать за недоимки.
— Деревня же богатая была, — сказал Ратников.
— Не чета другим. А и повинности были нелегкими. Не разочтешься, бывало, ни деньгами, ни припасами. В тот год пять дворов описали — по миру семьи пошли. Так вот разорили и Тихона Уколова.
— А-а, — сказал Ратников.
— Во-во. Он тут и жил с Пелагеей. А дети-то у них толклись в избе, как мак в маковице, — мал мала меньше, сколько, и не припомнить, — прокорми попробуй…
На минуту тетка Настя отвела взгляд в угол, опять припомнила, как закапывали ее сынов в белых маленьких гробиках. Давно было это, давно отболело…
— У других мерли, — сказала она, — а у Тихона выживали. Бегают, бывало, голодные, голые, а здоровые. Тихон-то с долгов не вылазил, забитый был, смирный. А как его двор описывать стали, мужика будто подменили. Порода взыграла в нем. Я подростком была уж — помню. Пеструху их рыжую помню. Вывели Пеструху со двора — Тихон с Пелагеей жандармам в ноги кинулись, а те сапогами их пинать стали. Так это еще ничего, а старшина волостной, Егор Силыч, тоже мужик нашенский, ражий такой, как сейчас вижу, посмеялся — дескать, лодырничать лодырничали, а детишек наплодили. Да как посмеялся еще старшина, что, мол, Пелагея щенят своих в подолу приносит, так Тихон-то подхватился с земли да за топор. Разогнал всех, Пеструху порешил… Сам в кровище, страшенный… Потом-то скрутили его да в острог. Без мужика, без коровы осталась Пелагея, а с детишками — впору в петлю лезть.
Тетка Настя помолчала, вспоминая, с чего начала разговор такой:
— А-а, так вот тогда и продала Пелагея деду твоему дом этот. Сама с детишками на сторону подалась, будто бы к родственникам. С той поры на деревне ее не видывали. Кто сказывает, приютила их где-то душа чья-то добрая, а кто баит, будто после они все в тифу померли.
Вот она, жизнь тех людей, каких не раз пытался он представить себе.
Некогда было слушать о них раньше. Отмахивался.
По тому, как сидел сын — не шевельнулся, — поняла мать, что он не вскочит, не убежит, как прежде, и можно поговорить с ним, можно порассказать кой о чем.
