Она исчезла так же, как появилась. Кажется, я тогда выпила. Встретила какого-то знакомого и с ним вместе выпила. Марина сидела на кухне в привычной своей лени, в обычном молчании. Я больно схватила ее запястье, подняла. Она стояла и холодно смотрела мне ровно в глаза, мы были с ней — одинакового роста. Я схватила ее за левую грудь, сжала ее крепко, изо всех сил, пока Марина не вскрикнула от боли. Посмотрела на меня — зрачки расширились, глаза оливковые стали казаться черными. Дикая кошка. В едином движении я прижалась ртом к ее губам, запрокинула ей голову, стянула свою юбку. Медленно терлась о нее, наблюдая, как Марина заражается моим возбуждением.
— Становись на колени, — приказала ей я. Повиновалась.
Ненасытно и бешено я тычусь своей пиздой ей в лицо. Нос ее, губы. Язык, ставший вдруг таким вертлявым.
— Ненасытная сучка! Хочешь еще? — шепчу ей, пока она давилась моей плотью.
Опрокинув ее на пол, продолжаю трахать своей пиздой ее рот, Марина давится и кашляет, я — кончаю. Слезаю с нее. Грубо снимаю ее трусы, синтетические кружева царапают ее нежное тело, оставляя ярко-розовые полоски. Хлопаю наотмашь по ее заднице. Марина тихонько охает. Воспринимаю это как знак одобрения. Смачиваю пальцы — указательный и средний — засовываю ей их в жопу. Аккуратно. Пизда ее хлюпает от возбуждения. Щипаю и тру ее клитор, до тех пор, пока с рыдающим воплем Марина не заливается выделениями.
Ухожу в душ мыться — возвращаюсь — ее нет. Кричу, зову, ищу — не отзывается. В квартире нет и слабого признака ее пребывания. Исчезла точно так же, как появилась — внезапно и непредсказуемо. В отместку мне или на память, прихватила с собой мой самый лучший лифчик.
Первое время я ужасно на нее злилась. Мне хотелось осыпать ее ругательствами. Обвинять в дурном своем настроении. Но за что мне было ее укорять? За то, что она захотела двигаться относительно собственной жизненной орбиты? Ведь только в этом была ее вина.
Я скучала по ней не неделю и не две, а много больше. Она была неотделимой от меня частицей, которая пропала, оставив одну. Оставив страдать.
Два года спустя я неожиданно с ней встретилась. Пьяной она была — в стельку. Стояла около таксофона, хотела, вероятно, кому-то позвонить, но нарушенная алкоголем координация движений не позволяла. Я пришла ей на помощь — за нее опустила монетку. Она медленным движением подняла голову, посмотрела на меня — свою благодетельницу. Узнавание меня было также — медленным:
— А, ты, — наконец-то сказала она. И вдруг уткнулась мне в плечо и заплакала.
Слезы ее были горячими, как кипяток. Обжигающими. Целуя ее левый висок, вдыхая душок ее сладковатого парфюма, смешанный с перегаром, я думала о том, что, сбежав от меня, она была права. Вопреки всем моим желаниям она никогда не смогла бы даровать мне ни счастья, ни покоя. Ровно так же, как и не могла бы взять это у меня. Сколько ни сжимай ее в объятиях, сколько ни впивайся в ее губы — безрезультатно: ни радости, ни умиротворения. Ни для нее, ни для меня… Ошибка… мутная, неясная, лишенная драматургии и всяческого смысла.
Было приблизительно часа три ночи. В рубрике «Лидеры» в онлайне я неожиданно обнаружила Виталия Шадхова. Он был психологом. Одно время он снискал кратковременную популярность, написав книжку об особенностях взаимоотношений полов. Книга эта была поверхностной, вторичной и пустой, но вышла она в то время, когда общество испытывало неутоленный, волчий аппетит к данной теме. Потому какое-то время автор щедро купался в лучах славы и выглядел настоящим гуру в подобных делах. Его приглашали на радио и телевидение, его именем пестрели газетные и журнальные статьи. Потом, как водится, все успокоились. Автор же ничем более интересным не разродился, и о нем забыли.
В настоящее время Шадхов был стар, а потому мог быть мудр — так я наивно посчитала. В анкете своей он сообщал, что вот уже как три года был вдовцом. От потери близкого человека он — немало страдает, но не отчаивается. Познакомиться хотел с парнем-девушкой от 18 до 60 — с любым интересным человеком. В качестве резюме он дежурно и мажорно восклицал: «Жизнь — прекрасна!»
Настроение мое в тот поздний час было полно и надежды и отчаяния одновременно. Мне вдруг сентиментально показалось, что Шадхов сумеет меня понять. И я впервые за весьма долгий период написала то, что по-настоящему в тот момент думала:
«Зачем вы врете: сами же знает, что жизнь — это дерьмо! Кого вы здесь надеетесь встретить — бодрых и отзывчивых? Здесь лишь закомплексованные, запутавшиеся в себе, никчемные и ущемленные дураки, для которых высшей мерой понимания мира является собственное ограниченное и кастрированное мнение.
