Первые годы войны принесли Корвину славу безжалостного убийцы. Его ненавидели и враги, и союзники; он — некромант, чье преступление против всех законов добродетели вызывало страх и ненависть. Его боялись — кто знал, что творится в голове у юнца, который убил собственную родительницу? На Войне, в атмосфере страха и вседозволенности, Корвин совершенствовался в своем искусстве убивать. И пусть он будет проклят, если не разнообразил это занятие, придумав несколько сотен пыток. Но любимой и безотказной на протяжении веков оставалась лишь одна — кошмары. Корвин мастерски насылал их, заставляя пленников отвечать на все вопросы; ужасающие видения поражали воинов в самый разгар битвы, превращая поле брани в бойню, где уже не было «своих» и «чужих».
Но Война закончилась, и, заглянув в себя, Корвин с отвращением узнал, почему некромантов называют живыми мертвецами. Десятилетие войны искалечило его душу так, что сам мужчина не мог с уверенностью сказать «а осталось ли хоть что-то от меня самого? Моего, не их ».
Он попытался исправиться: сменил окружение, выучился манерам, научился управлять и убивать с помощью посредников; он учился чувствовать тепло солнечного дня, чувствовать вкус пищи, учился вновь получать удовольствие от общения, книг, выпивки и женщин. Словом, Корвин заново учился быть человеком.
И, как полагал мужчина, ему это удалось, пока ренегаты не нанесли последний и самый сокрушительный удар. Умом Корвин понимал, что рано или поздно его сестра, имеющая чрезвычайно странные взгляды на мир, пойдет своей дорогой. Они оставались родственниками лишь формально: девочке было совсем мало лет, когда некромант покинул родительский дом, и по возвращению его встретила уже взрослая девушка. Красивая, властная, всецело разделяющая его увлечения и занятия, Эйндвинд надолго оставалась единственной в его сердце. И Корвин любил ее: как друга, как сестру, как женщину.
Он никогда не считал себя злым, но брезгливо отталкивая ногой обезглавленное тело, Корвин чувствовал, что если и есть состояние абсолютного зла, то в этот день он приблизился к нему на один шаг. И это стало последней каплей. Он покинул войну, покинул переполненные залы аристократов; много лет он скитался по свету, чтобы под конец вернуться в свой дом, который порядком обветшал. Покой, увлечение, которое стало его проклятьем, выпивка, иногда дорогие, но чаще всего дешевые шлюхи — такой была жизнь некроманта, который ушел в добровольную отставку. Жизнь живой, но забытой всеми легенды. И так было, пока в грязную комнату борделя не вошла Элли.
В очередной раз скрипнув зубами, Корвин подавился прыснувшим соком и закашлялся. Горький привкус медленно расползался по глотке, подбираясь к небу. Вкус был до того отвратный, что некромант залпом опустошил флягу, желая быстрее избавиться от него.
Светало. Небо алело, потянуло рассветным холодом. Отплевываясь, некромант встал с земли и сделал несколько шагов, разминая уставшие ноги. Поднес пустую флягу к губам, запоздало сообразив, что у них больше нет воды. Ничего, он выбирался из передряг похуже. Когда был один.
Корвин поджал губы, наблюдая за спящей девчонкой. Ослабшая, тонкая, словно выцветшая, но отдающая болезненной серостью — девочка определенно выглядела лучше, чем сутки назад. Некромант чуть нагнулся, внимательно всматриваясь в чуть зеленоватую кожу пестрящую синяками и ссадинами — вероятно шрамы никогда уже не исчезнут, но, возможно, станут настолько незаметными, что об их существовании будут помнить лишь двое. Элли всхрапнула и перевернулась набок, пытаясь закутаться в свою просторную, изодранную рубашку.
Некромант некоторое время наблюдал за спящей, а потом решительно пошел прочь, тихо насвистывая под нос древний, как сам мир, походный марш.
***
— Отдает… гнилью, — честно призналась Элли, с опаской поднося ко рту кусок мяса. — Ты выкопал этого кролика из могилы?
— В твоем мире зайцы копают себе ямы? Твой дом мне бы понравился, — благодушно хохотнул некромант, вгрызаясь в жесткое мясо и с аппетитом пережевывая.
— Или подобрал его сгнившую тушку где-то под деревом? — Элли все-таки решилась и с опаской отщипнула кусочек.
Корвин обиженно фыркнул и с удвоенным энтузиазмом принялся обгладывать кость. Формально девчонка была более чем права: увлекшись не самыми приятными воспоминаниями, Корвин отыгрался на ушастом создании, лишь в самый последний момент сообразив, что животное могло сгодиться в пищу. Брезгливо подняв за длинные уши тушку, которая уже успела основательно подгнить со спины, некромант с великой практичностью рассудил, что в их положении привередничать не стоит.
— Ты можешь не есть, и тогда мне достанется больше, — он пожал плечами, бросая косточку в кострище и делая изрядный глоток холодной воды. Признаваться, что вкус у неестественно прогнившего мяса был не самым приятным, некромант не собирался.
