Разбойничьи Острова полностью

Теор бросил взгляд на узкую полоску окна, сквозь которую просвечивало серое небо. Сейчас тоже осень, и Гавань, может быть, в этот самый момент радостно встречает “Славу Инве” или “Скакуна”. Бывший тэру отошел от стола, забился от всех подальше. Будь пол земляным — начал бы всаживать в него кинжал между пальцами. Разговор сеньоров бродил вокруг какой-то осиротевшей наследницы и туманного договора с Сильвом. Теор едва слушал, как господа перебрасываются упреками. Всадить в кого-нибудь кинжал отчаянно хотелось. Пол, усыпанный сухими лилиями и ирисами, сочился слабым запахом мяты. То была новая прихоть старика — застилать пол не только камышом, но и благоуханными травами. Мята непрошено напоминала о прошлом. Платья и волосы сестренки пропахли травами, как и руки Маргары. И даже стены в доме Тины всегда увешены сухими пучками. В Гавани сейчас друзья и родные обнимают друг друга. Принесут жертвы Алтимару, устроят пир. А его, дитя Островов, лучшего из лучших, даже не вспомнят! Ни повзрослевшие, когда-то влюбленные в него девчонки, ни родная мать, ни Наэв, сделавший его изгнанником. Этот, наверное, уже нашел новую жену. У Теора все темнело перед глазами от ненависти, от одного воспоминания — Наэв. Тот, кому когда-то он бесконечно верил, должен не просто умереть. Тот, кто все отнял, должен потерять все, а потом уже сдохнуть. Или остаться жить — это еще хуже, изгнанник точно знал. Его воображение изощрялось в поисках мести. Он насмотрелся всякого, пока был наемником и разбойником, очень много натворил и жалеть разучился. Когда-то лучший из лучших не желал убивать, теперь же выдумывал казни одна другой страшнее — для бывшего брата и всех, кого он любит.

Карэл, как обычно, клянчил помощи для незадачливого батюшки, хотя тот сам обещал помогать походу. За Сильв Теору довелось повоевать, ему многое хотелось сказать о Кристэне Длинном, как его называют.

— Глупый осел сильвийский…

Лицо Карэла вспыхнуло всеми оттенками бешенства:

— Да как ты смеешь, морское отродье…

Разбойник вскочил, а потом уже сообразил, в чем виноват. Он говорил на языке Островов, но языки похожи, сын Кристэна его понял. Схватка — так схватка, так даже лучше. Теору было все равно, сколько вооруженных слуг на него набросится, лопнет терпение сеньоров сегодня или завтра. На Карэла он посмотрел с тем непреклонным вызовом, который еще Главаря Милитара приводил в ярость.

— Победа вашего проклятого Ланда зависит от меня. Я все смею.

Если играть — то только с огнем, если дразнить — то дракона. Изгнанник с иступленным азартом проверял, как далеко может зайти, а Новый Замок, всплескивая руками, прощал ему одну выходку за другой, чтобы однажды припомнить все сразу. Оскорбить второго по могуществу феодала Регинии — неужели слишком мало? Герцог продолжал изучать рисунок, лишь жестом дал понять, что перебранка ему мешает. Гэрих давно мечтал повесить разбойника, но и он вынужден был запрятать подальше ярость. Прикрикнул на Теора, как на слугу. Обратился к Карэлу, стал убеждать, что пьяный дурак не стоит его злости. А все потому, что Теор прав — от него в значительной степени зависит успех похода. И поможет упрямый дьявол только добровольно, если решит молчать — никакие пытки не сломят. Этому сумасброду позволено куражиться, сколько угодно, лишь бы вырыл Островам достаточно глубокую могилу. Никогда не поздно и его туда столкнуть.

Демонстративно вложив Зуб в ножны, Теор сел. Он действительно был пьян, но не достаточно. Даже, когда он ночью валится на лежанку и уже не чувствует, как его женщина стаскивает с него башмаки, — все равно не достаточно. Во всей Регинии не хватит вина, чтобы забыть обо всем.

Тихо, сквозь зубы Теор повторил на родном языке:

— Сожгите душу Островов. Так же, как Острова сожгли мою душу…

Было ли это любовью, волей богов или безумием, Дельфина не решила и по сей день. Чем угодно это могло быть — только не отступничеством. Морской Господин предсказывал ей Марка за годы до великого шторма.