Разбойничьи Острова полностью

Он резко оторвался от стены. Все, что было у Теора священного, — это память о любимой. Но к чему память, которая причиняет боль? Ана сама выбрала это ничтожество, этого труса, сама отвергла лучшего — и при жизни, и после смерти. Словно давая клятву, Теор произнес вслух: “Если б жива была — мне досталась бы силой”. Мир от его слов не рухнул, да он знал давно: мир удивительно прочен, любое зло и любое горе на себе носит. Дети Наэва не виноваты — а что плохого сделали Островам крестьяне с разоренного Побережья? Сколько таких неповинных на счету каждого из тэру, даже Дельфины! Острова сами когда-то приказали ему убивать, а жалеть запретили. Для себя разбойник давно решил, что совесть — она вроде женщины, и невинность теряет один раз. И кто потом укажет, где граница между злом дозволенным и зверством? Аны нет, но живет плод ее ошибки. “Скольким регинцам девочка придется по вкусу? У тебя на глазах, Наэв!”. Будто с кем-то споря, Теор возразил: “Но она же совсем дитя, даже Белых Лент еще не носит”. И рассмеялся: “А какое дело регинцам до этих белых тряпок? И монландка его сгодится для забавы. А потом принесу ему головы сыновей”. А почему же нет?! Теора, словно регинского дьявола, устали проклинать. Его совесть давным-давно шлюха, сбившаяся со счета, и у всех его врагов и союзников — не чище. Если боги и существуют, они не вмешаются, как не вмешивались никогда. Нет ему достойного противника, никто не остановит — так что же может ему помешать? Наэва он ненавидел так же сильно, как самого себя, и мстил сразу обоим.

Теор вышел наружу, сделал пару шагов к дому Наэва. И без всякой внятной причины замер, словно сама земля вцепилась в ноги: “Я знаю тебя…”. То ли камни, то ли Море — наверное, он и вправду с ума сходит или слишком давно не спал. “…лучше, чем ты сам себя знаешь…”. Эхо подхватывает: “…лучше…лучше…”. Как чужие, услышал свои мысли и намерения — и ужаснулся. Как впервые, увидел разоренную деревню, виселицы, регинское войско. Берег Чаек в руках заклятых врагов. Себя, готового растерзать все, что еще не уничтожено. Закрыл глаза, зажмурился. Открыл. Регинцы не исчезли. Теор отступил назад, как загнанный зверь, вжался в стену сарая.

— Что же я натворил?…

Стена на холме трещит по швам. Грызет страх, берут свое усталость и потери. Сказывается и разница в вооружении, ведь рыцари прикрыты щитом от шеи лошади до бедра всадника, а щиты островитян меньше в половину. Гэрих бросает в бой то конных, то пеших, не давая тэру передышки, в то время как его воины могут перевести дух и сменить коней. И Гэриху, и Арлигу ясно, на чьей стороне перевес.

Позади мужчин, в относительной безопасности, Нела закрывает лицо руками:

— Больше не могу!

Плачется она Дэльфе, остальные не станут слушать. Дэльфа здесь, Меда и Виа здесь. А где же Сильвира? Подняв заплаканные глаза, Нела видит трех дочерей Арлига вокруг Отца-Старейшины, разговора не слышит, но все ясно по их лицам.

— Нет…

Лучницам просто сообщают, что Сильвиру заменит следующая по старшинству сестра Рисмара.

— Нас перебьют, — прижимается Нела к Дэльфе горячим лбом. — Я знаю, что перебьют…

Дельфина говорила ей, что страх — это просто желание жить, и стыдиться здесь нечего. Но она не смеет поднять глаза даже на Дэльфу, которая жалеет ее и рвется в бой. На Дэльфу, которая, как и Алтим, видела гибель родных и по-прежнему ничего не знает о матери и об Ирисе. Даже самой Дэльфе вряд ли ведомо, что она чувствует сейчас, кроме жажды рисковать головой.

— Рано или поздно нас рассеют и изрубят по частям, — говорит Арлиг помощникам, и голос его почти не выдает, что одной дочери больше нет. — Это только вопрос времени. Я вижу лишь один выход…

На противоположной стороне долины чествуют Карэла, ставшего героем. Молодой Герцог бранит его на чем свет стоит, тот лишь смеется.

— Где прячется их господин? — вопрошает он, переполненный лихим азартом. — Что за честь рубить это отребье, которое даже псам моим не ровня? Раз нет у них рыцарей, пусть выходит против меня Арлиг или хотя бы его сыновья!

— У него шесть дочерей, упрямый глупец!

Карэл неистово хохочет. Дочери? Тем лучше. Пусть выходят все шесть сразу. Воины слышат его и смеются, хлопают себя по причинным местам, обещая каждую морскую сучку насадить на копье. Пришпорив коня, Карэл вылетает на открытое место — всем лучницам мишень — и зовет на бой главаря разбойников. И Морскую Ведьму. И дьявола Алтимара, который ее бережет. Монладнец со шрамом в задних рядах войска крестится и дрожит от страха, армия выкрикивает славу сильвийскому рыцарю. Гэрих с трудом сдерживается, чтобы не пустить в ход кулаки. Клянется повесить как предателя любого, кто еще раз нарушит порядок.

— И тебя тоже, родственник! Понял меня?

Карэл ничего не понял, а Гэриху известно, как быстро погибают горячие юнцы.

У Арлига теперь пять дочерей, и три из них в Зеленой Долине.