Фаре не верилось, что она испытывает такие чувства. Трепет чувств, влажный шепот грядущего наслаждения. Ее больше не волновало, что он может все видеть, что он наблюдает. Фаре даже хотелось, чтобы он наблюдал. Она была не только робкой девственницей, но и дерзкой эксгибиционисткой, что делало все это еще более волнующим.
Услышав звук, вырвавшийся из ее приоткрытых губ, Блэквелл окончательно утратил холодный наблюдательный вид хищной птицы и обрел свирепость зверя. С горячей кровью. Крадущегося. Преследовавшего. Приготовившегося к прыжку. Оскалив зубы в гримасе удовольствия и боли, он напрягся, словно отбивался от чудовища силой собственной воли.
Блэквелл был ее черным ягуаром, который мог просто разорвать ее на части.
Дориан понимал, что дрожит сильнее Фары, когда ее рука скользнула от безупречной груди вниз, по жесткой ткани корсета. Прикосновения ее пальцев были легкими и нежными, когда они порхали по освещенной свечами дорожке к ее бедрам и ниже.
Мог ли он так же прикасаться к ней? Мог ли научиться этой мягкости, этой нежности, наблюдая за тем, как она сама ласкает себя?
Потому что, конечно же, он не мог позволить ей вот так же прикасаться к его плоти.
Конечно, она этого не захочет. Даже если когда-нибудь посмотрит на нее.
Она будет возмущена, а он – отвергнут. В этом он не сомневался.
Прекрасная. Она так чертовски прекрасна. Ее бедра – длинные кремовые цилиндры бледной, мускулистой плоти. Голубые бантики на ее подвязках довели его до грани безумия.
Ее лоно. Розовый, чудесный цветок, уютно устроившийся в легкой паутинке светлых кудрей. Его рот наполнился слюной. Его кровь забурлила. Его плоть пульсировала под брюками.
Ее любопытные пальцы помедлили, прежде чем нырнуть под мягкие волоски. Когда они прикоснулись к женским складочкам ее лона, Фара вскрикнула.
Дориан перестал дышать.
Легко проверив это место, Фара нашла бугорок, который дрожал и пульсировал на вершине податливых складок. Благоговейный трепет пронзил Блэквелла, когда ее женские мускулы стали сжиматься в том же ритме, что и его собственные чресла.
Если бы Дориан не был привыкшим к терпению, мучениям и агонии, он бы выпустил свое семя здесь и сейчас. Но он снова сдержал оргазм, думая о ее руках на его отталкивающей плоти, позволяя страху бросить лед в пламя.
Тем временем Фара раздвинула складки лона, нырнула внутрь и издала стон, способный пробудить самого Эроса.
Ее палец поблескивал, когда она вынула его из лона и повела его к бугорку, который, казалось, требовал больше внимания, чем что-то другое. Когда палец его коснулся, все ее мускулы напряглись, Фара откинула голову на покрывало, и из ее груди вырвался такой низкий, утробный стон, что воля Дориана была сломлена.
И он бросился в бой.
Животный рык насторожил Фару за мгновение до того, как Блэквелл схватил ее руки и прижал их к кровати по бокам от нее.
Его лицо зависло над ней, когда он согнулся, стоя между ее разведенных ног. У Блэквелла был обезумевший вид человека, который вот-вот проиграет свою самую главную битву, но оружие сложить не хочет.
– Я намерен дать тебе один шанс, – пригрозил он. – Ты поняла. Лишь один шанс на то, чтобы оттолкнуть меня, остановить меня. Поэтому хорошенько подумай об этом, жена, ты
Если бы он подошел к ней с этим чуть раньше, она бы, возможно, отступила. Но теперь ее тело пробудилось к самым примитивным желаниям. Желание и тревога бурлили в Фаре, преодолевая волнение, которое она должна была испытывать. Немногие люди подходили так близко к Черному Сердцу и выживали.
А она выживет?
Фара встретила его взгляд с абсолютной уверенностью.
– Я хочу, чтобы ты… взял меня, – проговорила она.
– Тогда помоги нам обоим господь!
Темный глаз Блэквелла вспыхнул на мгновение, прежде чем его жесткий рот накрыл ее губы. Его поцелуй походил на наказание, только Фара не понимала за что. За то, что он хотел ее? Или за то, что его хотела она?
Когда давление стало чрезмерным, Фара издала страдальческий стон, и Дориан прервал поцелуй.
– Черт бы тебя побрал, – сказал он и снова набросился на ее губы.
Впрочем, на этот раз он был более осторожен. Не нежен, но давление его рта подарило Фаре новое удовольствие, какого она раньше не испытывала. Дориан целовал каждую частичку ее губ – их уголки, кайму, мягкую полноту, пожирая ее со сноровкой опытного мужчины. Но вместо того, чтобы действовать более жестко, он замедлил движения.
Блэквелл пробовал ее на вкус, как человек, отмеряющий и потягивающий хороший скотч. Там, где его рту не хватало умения, он прибегал к врожденному мастерству.
Наконец эти твердые губы смягчились, раскрылись над ее ртом, и его язык толкнулся в ее сжатые губы, требуя впустить его. Дрожь Дориана начала утихать, хотя напряжение, сковавшее мышцы под сюртуком его отличного костюма, усилилось.
