Гляделки эти прекратил кругломордый – выхватил из-за пояса кривой кинжал, скомандовал:
– В ножи их!
И сделал первый выпад, стараясь достать Ивана. Ну, уж что-что, а фехтовать Иванко умел, спасибо разбойного приказа дьяку Тимофею, научил. Жаль вот только сражаться было нечем – вытащенный из-за голенища сапога нож хоть и длинен, а все же не палаш и не сабля, размаху того нет. Тем не менее и ножом Иванко орудовал вполне успешно – первым же выпадом раскровянил кругломордому руку. Тот заверещал и резво отпрыгнул в сторону. А другие в схватку не очень-то торопились, похоже, это были те ребятки, что только с пьяными хватки.
Криво улыбнувшись, кругломордый что-то просипел одному из своих. Понятливо кивнув, тот скрылся за дверью. Остальные четверо, повинуясь приказу вожака, встали у двери, загораживая врагам выход. Иванко и Терентий переглянулись: прорвемся? А, чем черт не шутит! И бросились бы, и, может, прорвались бы, кабы в дверях вдруг не появились шпыни: еще с полдесятка парней с дубинами!
– Бей их, ребята! – Едва завидев подмогу, кругломордый Кирюха выставил вперед нож и, злобно замычав, бросился на Ивана. Уклонившись от выпада – отбить было невозможно, лезвие вражеского кинжала неминуемо скользнуло бы по клинку и поранило пальцы, – «приказчик» бросился на пол, стараясь проскользнуть у противников между ног… и получил дубиной по руке! Хорошо, удар пришелся по касательной, вскользь, и все же от боли позеленело в глазах, а выбитый нож бессильно покатился по полу.
– Ага! – заверещал кругломордый. – Не жалей вражин, братцы!
– Эй, эй, мертвяков сами выносить будете! – предупредил целовальник.
Кирюха покривил губы:
– Не боись, дядько Петро, вынесем! Первый раз, что ли? Когда мы тебя подводили?
«Ага! – запоздало подумал Иван. – Так у них тут все схвачено. Ничего, пробьемся…»
Однако пробиться было легче сказать, чем сделать – парни с Вяжицкого ручья были настроены весьма решительно и, похоже, вовсе не собирались размениваться на шутки. На Ивана шли сразу трое – посередине кругломордый Кирюха с окровавленной рукой, а по бокам – двое с дубинками. Шли, приговаривали:
– Ну-ну, щас…
Круглое лицо Кирюхи лоснилось от пота. От парня тяжело пахло чесноком, потом и грязным, давно не мытым телом. Маленькие белесые глазки смотрели с угрозой, выпяченная нижняя губа выражала презрение, в левой руке поигрывал кинжал.
– Щас, щас… дождетеся…
И – йэх!
Обернувшись, Иванко подмигнул Терентию и бросился на левого дубинщика, а как только тот замахнулся, сразу отпрянул вправо, ударив незадачливого Кирюху ногой в живот. Послышались вопли и грязная ругань; чувствуя позади себя тяжелое дыхание лоцмана, Иванко нырнул вниз: прокатиться, ударить врагов по коленкам… и понял, что не успеет! Те просто-напросто отошли назад на полшага – катайся себе, сколько влезет, вернее, сколько позволят. А позволили немного.
Взметнулась вверх дубина…
Иванко боролся до конца, отпрянул, дернулся в сторону, краем глаза заметив, как Терентий все же ухватил скамейку… Ну, лоцманюга. Давай! Давай же!
И тут вдруг распахнулась вышибленная с ноги дверь, в кабак, отряхиваясь от дождевых брызг, ворвалась здоровенная фигура с огроменными кулаками и, не говоря ни слова, принялась охаживать вяжицких.
– Бац! – грохнулся прямо на стол один из дубинщиков.
– Бах! – скуля, впечатался в стенку Кирюха.
– Бум! – приземлился под лавкой еще один, за ним другой.
Ах, как бил здоровяк! Не дрался – песню пел: стукнет раз – улочка, стукнет другой – переулочек. Любо-дорого было смотреть, как разлетались по кабаку вражины. Они, кстати, и узнали здоровяка первыми.
– Господи, да это ж Пронька Сажень, знаменитый кулачник!
– Прошенька, ты почто на нас осерчал-то? Мы ведь тебя завсегда уважали!
А Прохор никого не слушал – бил. А когда отвел душу, молча выкинул нахалов на улицу. Те не сопротивлялись, даже угрозы не высказывали – хорошо знали, уж Прошка так осерчать может! Мало потом никому не покажется. Так что не до угроз – быть бы живу. А завалишь его ножом или дубиной – уж тогда точно всей вяжицкой шатии конец придет, за Прошку-то все кулачники вступятся, отомстят – народишко этот нехристолюбивый, буйный. Ну их к лешему, связываться!
Хэк! Прошка подступился было к Терентию.
– Проша, это свой, – предупредил Иванко. – Ты-то сам как здесь?
– Митька заходил, сказал, ты в кабак пошел, – Прошка улыбнулся и пожал плечами. – Вот и мне подумалось – чего в монастыре скучать? Схожу тоже, развеюсь.
– И как, развеялся? – скрывая смущение, осведомился помощник дьяка.
Прохор заулыбался еще шире:
– Да уж, отвел душу. Давненько этак не тешился!
– Ну, что же… – Иван еще хотел что-то сказать, но не смог: в голове вдруг зашумело с новой нешуточной силой, перед глазами забегали, залетали какие-то зеленые искорки, букашки, ромашки…
– Ой, мама! – только и успел пролепетать парень, прежде чем уронил голову на стол. Хорошо, успел руки подложить. А Терентий-лоцман уже давно храпел.
– Да-а, – глядя на спящих, покачал головой Прохор. – С Ивашкой Хмельницким тягаться, это вам не с кем-нибудь! Еще никто не выигрывал, никто!
