Я не знал, как он выглядит, сколько ему лет, где он живет, но он знал обо мне все. И то, что я чувствую – тоже. И, главное, он знал, чего я хочу больше всего.
Вечерело. В прозрачном после дождя воздухе стоял запах влаги, зелени и еще чего-то неуловимого, чем обычно пахнет май.
Так бы мне казалось пару лет назад. А хули, призер «Всероссийского Конкурса Публицистики две тысячи пятнадцать». Или как он там назывался. Помимо грамоты я получил тогда даже нехилый для подростка денежный приз.
Как будто в другой жизни.
На самом деле здесь воняет помойкой, выхлопными газами и еще тем неуловимым, чем пахнет май в химкинских ебенях.
Пинаю носком кроссовка смятую пластиковую бутылку и лезу в карман за сигаретами — осталось три штуки, их придется растянуть до завтра. А сегодня у меня нет денег даже на маршрутку. Поэтому я и иду вдоль дороги, пиная попадающийся мусор.
Минут через десять буду дома.
Думаю об этом с отвращением. К себе. Потому что я не хочу возвращаться к уже полгода не поднимающейся с постели матери. К наверняка забившемуся катетеру. К ее стонам. К тяжелому запаху. К мыслям о том, что я ненавижу ее за капризы, обвинения и требования.
Лечащий врач так и не дал добро на обезболивание. А денег на взятку у меня не было. Да и откуда они у школьника, который раздает после учебы листовки у метро.
Этих копеек едва хватало на минимум лекарств, нехитрые гигиенические средства вроде антибактериальных салфеток и мази от пролежней и еду. О долге за ЖКХ я предпочитал не думать.
Я любил ее. В конце концов, она была моей матерью и заботилась обо мне всю жизнь.
И именно поэтому я ненавидел себя. За то, что теперь не испытывал к ней почти ничего, кроме брезгливости.
Я больше не воспринимал ее как мать. Она казалась кем-то чужим. И порой мне хотелось, чтобы утром я нашел в постели остывающий труп.
А потом я вспоминал, как она прижимала меня мелкого к себе, как гладила по голове мягкой, пахнущей мылом ладонью.
И тогда я выл в подушку, чувствуя, как в груди клубком сворачивается колючая проволока. В такие моменты самоубийство казалось идеальным выходом. Я закрывал глаза и начинал перечислять варианты. Какие-то сразу отметались как негодные, некоторые я просто не смог бы провернуть.
Больше всего мне импонировал прыжок с крыши — такой быстрый, такой удобный. Один обычный шаг вперед, который избавит меня от всего.
Я больше не должен был бы ухаживать за матерью, наблюдая за ее муками, избавился бы от выматывающей копеечной работы, осточертевшей учебы, на которую не хватало времени. От себя самого в конце концов – нескладного семнадцатилетнего парня без друзей, интересов и будущего, который олицетворял собой классический пример странного ботана с заторможенной речью и неловкими движениями.
Я подсел на антидепрессанты. Подсел основательно и надолго. Они стали для меня глотком свежего воздуха. Именно в этот период я победил в конкурсе, сдал ГИА в девятом классе на высшие баллы и начал мечтать о поступлении.
А потом, с разницей буквально в пару недель, заболела мать.
Вначале она пыталась бороться. Курсы химиотерапии, операция, на которую ушли все деньги. Это дало отсрочку в год. Она даже пыталась работать. Но болезнь вернулась, и сделать было уже ничего нельзя. Врачи только опускали глаза и советовали хосписы.
А я вернулся к ночным мечтам о суициде под приглушенные стоны матери из соседней комнаты.
И было еще кое-что. Кое-кто.
Он нашел меня сам. Просто написал мне в социальной сети. Это было первое сообщение за неделю, поэтому на секунду я подумал, что либо кто-то мается дурью, либо это просто рекламная рассылка.
Но сообщение было не похоже на обычный социально-сетевой бред. Парень, написавший мне, кажется, искренне интересовался моей жизнью. Спрашивал об учебе, о семье. О моих мыслях. И хотя о себе он ничего так и не рассказал, быстро стал моим лучшим другом. Я испытывал к нему непонятную привязанность. И в какой-то момент понял, что сделаю все, что он мне скажет.
Я не знал, как он выглядит, сколько ему лет, где он живет, но он знал обо мне все. И то, что я чувствую – тоже. И, главное, он знал, чего я хочу больше всего.
Чтобы все это кончилось.
Конечно, я читал все эти новости о группах смерти, о подростковых самоубийствах и законопроектах об ужесточении наказания за склонение к суициду. И когда понял, какие цели преследует мой анонимный собеседник, не почувствовал ничего, кроме благодарности. Кто-то должен помогать таким, как я. К тому же Ян, так он представился, особо и не скрывал того, зачем со мной общается.
И, похоже, уже все спланировал.
По крайней мере, вот уже на протяжении сорока дней он присылал мне так называемые «задания». Но не совсем те, о которых писали в идиотских статьях всякие журналистки, исполненные яростным желанием защитить «бедных подростков». Перечень вызывал смех и казался мне полной чушью. Резать руки? Тыкать в себя иголкой? Рисовать херню на бумажке? Все это, особенно то, что касалось причинения самому себе мелкого вреда, я проделывал задолго до моего знакомства с Яном.
То есть для меня не составляло особого труда взять лезвие и нарисовать на руке пару тонких, сочащихся каплями крови царапин.
Так я и написал Яну, когда он спросил, готов ли я выполнять его задания.
