Я никогда не отвечаю. Смотрю, как часы отсчитывают время. Наша встреча превращается в противостояние. Я упрямо молчу, отказываясь отступать, а доктор Ратледж настойчиво говорит, пытаясь заставить меня раскрыться. В конце концов я беру над ней верх, и она отпускает меня. Но я никогда не покидаю ее кабинет, ощущая себя победительницей, потому что правда состоит в том, что мои ночные кошмары стали еще хуже. Куда бы я ни пошла, я всюду вижу его. Доктор Ратледж увеличила мне дозу амбиена. Некоторым он помогает, но недостаточно.
Боюсь, что лекарство вскоре перестанет быть моим убежищем. И тогда Майкл найдет меня и разорвет на куски.
Я хожу в полном отупении. Граница между разумом и безумием начинает размываться. Все начинает сбивать меня с толку. И страшнее всего то, что я постепенно превращаюсь в одного из тех пациентов, что часами сидят в комнате отдыха, безучастно глядя в телевизор.
Я вздыхаю и отхожу от окна. Сегодня я слишком устала, чтобы бороться. Мэри одобрительно кивает мне. Я вижу, как ее распирает от гордости. Она считает, что я делаю шаг в верном направлении.
Мы неспешно идем по коридору, словно прогуливаемся по парку. Если задуматься, этот застоявшийся воздух и стерильные стены действительно и есть мой парк.
Прежде чем открыть дверь кабинета доктора, Мэри разок стучит в дверь. Затем смотрит на меня и кивком приглашает войти. С неохотой я переступаю порог. Ратледж поднимает голову и улыбается. Она сидит в кресле, чопорная и собранная, словно у нее есть решения для всех моих проблем.
Я с вызовом смотрю на нее.
Она показывает на стул перед столом.
– Может, все-таки сядешь?
Я скрещиваю на груди руки.
Доктор Ратледж вздыхает. Просто вздыхает. Этот тихий вздох странным образом расслабляет меня. Я тоже хочу сидеть, откинувшись на спинку кресла, вздыхать и делать вид, что на меня не давят никакие проблемы.
– Продолжаешь играть в молчанку?
– Я не играю с вами в молчанку.
Она с сомнением смотрит на меня.
– А вот тут ты не права. Ты по-прежнему сердита на групповую терапию, и игнорирование меня – твой единственный способ справиться с ситуацией.
Я вздрагиваю, словно она бросила в меня нож и промахнулась всего на несколько дюймов.
– Вы ставите это мне в упрек? – говорю я.
– Разумеется, нет. Я уже признала, что групповая терапия была ошибочным выбором. – Она выдерживает паузу и ласково добавляет: – Но я не против тебя, Наоми. Когда я задаю вопросы, для этого имеется причина.
Я делаю шаг вперед. Я все время внимательно наблюдаю за ней.
– И что это за причина?
– Тебе так и не поставили диагноз, – объясняет она. – А я хочу, чтобы это сделали. Ты здесь почти два месяца, я бы сказала, это на два месяца больше, чем нужно.
Я медленно сажусь. Кажется, у нас, наконец, появилось нечто такое, с чем мы согласны. Но я не собираюсь открываться мгновенно. С какой стати мне облегчать ей жизнь?
– Как прошел твой день?
– Нормально, – неохотно говорю я.
– Чем ты обычно занимаешься в течение дня?
– Провожу какое-то время в своей комнате. Затем иду в комнату отдыха… – Я умолкаю. Она вопросительно поднимает бровь. – Я заперта в психушке. Чего еще вы ожидаете?
– То есть ты ничего не делаешь?
– Ничего, – подтверждаю я.
– Ты любишь читать? – тотчас спрашивает она.
– Нет, – мгновенно отвечаю я.
– Как насчет фильмов?
– Тоже нет.
Очередная ложь.
Она продолжает задавать вопросы. Я отвечаю, мои ответы вылетают как из пулемета. Я жду, когда она сдастся, но этого не происходит.
– У тебя есть здесь друзья? – спрашивает она, сверля меня взглядом.
– Несколько.
И снова ложь.
– Какой у тебя аппетит?
Я хмурю брови. Что за тупой вопрос. Это так бессмысленно и глупо, что я отвечаю честно.
– Хороший.
– А сон?
– Я не сплю, – выпаливаю я.
Доктор Ратледж удовлетворенно откидывается на спинку стула. Я попалась в ее ловушку. Рано или поздно кто-то из нас двоих должен был облажаться. Это лишь вопрос времени. Я отворачиваюсь. Я зла на себя. С другой стороны, оно даже лучше, что правда вылезла наружу.
Секунды идут, но ни она, ни я не сказали ни слова. Я снимаю с рукава нитку и все время чувствую на себе ее взгляд.
Она прерывает молчание первой:
– Почему ты не можешь спать?
Я стискиваю зубы и ничего не говорю. Минуты тикают дальше.
– Ты чем-то расстроена, – говорит она. – О чем ты думаешь?
Я неловко ерзаю в кресле.
– О Лане.
– А что с Ланой?
Я наклоняю голову.
– Вы только что спросили «А что с Ланой?», – подражаю я ее голосу. – Моя подруга нуждается во мне. Я же торчу в психушке и не знаю, когда меня выпустят. Конечно, я буду думать о ней.
– А как ты себя чувствуешь, когда думаешь о ней?
– Я только что сказала вам, – огрызаюсь я.
– Нет, ты сказала мне, что думаешь о ней. Что ты ей нужна. И что ты застряла в психушке. Я же спросила, как ты себя чувствуешь.
Ее слова причиняют мне боль.
– Виноватой, – медленно отвечаю я. – Я чувствую себя виноватой.
Я сжимаю пальцы вокруг локтей. Что-то зловещее ложится мне на плечи. Мои мышцы мгновенно напрягаются.
– Почему? – спрашивает она.
