Комариное наваждение совпало с цветением липы. Зеленые кроны лип были усыпаны, как звездочками, белыми цветами, медовый запах густо стоял в недвижном воздухе, Ольга шла в этом медовом настое, поглядывая вокруг, слушая жужжание пчел, и постепенно теплела, оттаивала от утреннего напряжения.
Неожиданно вспомнила о Степане. Она видела его за ужином, понаблюдала исподтишка, заметила, как раза два он пристально взглядывал на нее и тут же опускал глаза. Странное впечатление у нее осталось от вчерашней встречи: суровость, отчужденность Степана так не шла, противоречила его синим тоскующим глазам, что Ольга оказалась не в состоянии подавить в себе желание поближе узнать его.
И решила сходить к тому месту на берегу озера, где встретила вчера Степана, сходить пока затем, чтобы убедиться — он опять там, в избранном им месте, где хоронится от людей, живет в своем одиночестве.
И верно: Степан сидел на том же подмытом уступе берега: в руке держал ветку березы, которой слегка помахивал, хотя комаров у озера не было.
Ольга постояла, понаблюдала за ним, вскоре почувствовала неловкость от подглядывания и, поколебавшись, стала спускаться к озеру.
Шум от шагов встревожил Степана, он повернулся, посмотрел чуть не с испугом. Ольга подумала: сейчас встанет и уйдет, но Степан остался сидеть, лишь, отвернувшись, сломал ветку, швырнул под куст.
— Доброе утро, — поприветствовала Ольга, дойдя до него.
Степан молча кивнул. «Неприветливый же он, однако», — подумалось ей, не зная, что предпринять дальше, уже сознавая всю необдуманность своего поступка.
— Не возражаете, если посижу, погляжу на озеро?
— Пожалуйста, — ответил Степан, и даже сделал попытку приподняться, отодвинуться. — Места не куплены… Всем хватит.
Ольга села. Озеро было так же светло и покойно, как и вчера, также отражало в своих водах берега и небо. Но не это занимало Ольгу: следовало продолжать разговор, если уж осталась тут. Но о чем можно говорить с этим нелюдимом? Не о погоде же!
И тут вспомнила конец вчерашнего разговора, вернее, ее вопрос к нему, от ответа на который он уклонился.
— А что за особый случай произошел с вами? Только не обижайтесь, пожалуйста… Вчера мы начали и не договорили…
Степан дернулся, словно намеревался вскочить, но вдруг обмяк, опустил плечи.
— Это когда напился, что ли? — спросил он тихо, без вчерашней злости. — Такое хоть кому доведись…
Он не договорил, и, прищурив глаза, уставился на озеро, словно видел там что-то, известное ему одному.
— Что же все-таки было? — спросила Ольга, придав голосу мягкость, доверительность, пытаясь вернуть его к разговору.
— Жену я потерял, — помолчав, ответил он, и, отрешенно опустив голову, посидел так молча. Потом повернулся к Ольге, сказал с горечью: — Машу… Марию Григорьевну.
— Ушла к другому? — спросила Ольга и тут же спохватилась: зачем она так грубо? Еще обидится.
Но Степан не обиделся, усмехнувшись, ответил:
— Стал бы я о такой горевать! Да и не такая она была… Умерла. Скончалась… Неожиданно, в одночасье… Вот и я не выдержал. Такое хоть кому доведись, — повторил он.
Он встал, потоптался, похоже, собирался уйти — может, от себя, от нахлынувших воспоминаний, но опять сел.
Ольга поняла бестактность вопроса, почувствовала, как загорелись уши.
— Вы меня извините… я не предполагала…
— Чего там, — не дал ей договорить Степан.
— А сейчас где работаете?
— В райбыткомбинате. — Он назвал район, который Ольга знала лишь понаслышке.
— Выходит, город бросили? И не жаль?
— Не мог я там оставаться… Понимаете? Не мог! — Он опять повернулся к Ольге, и что-то жалкое, растерянное обозначилось в его лице, как у обиженного ребенка. — Приду домой, все мне Маша мерещится, с ума нейдет. Будто вот тут была, сейчас была, ушла на кухню, даже голос слышу, с кем-то разговаривает там. Бегу на кухню — никого нет. А голос опять слышу, уже в другом месте… Спать лягу — во сне ее вижу. Проснусь, кажется, она рядом со мной лежит, посапывает. Пошарю рукой — пусто… В голос реветь хотелось. Сожму зубы и лежу, не сплю до утра… Вот так вот. Терпел, терпел и бросил все: и квартиру, и работу, забрал дочку и уехал в деревню, к матери.
Говорил он тихо, спокойно, словно разговаривал сам с собой, — видимо, все это уже пережито им, не раз передумано.
— Дочка большая?
— Пять классов окончила.
— А с кем осталась?
— С бабушкой. Моей мамой.
Неожиданно Степан улыбнулся — Ольга видела в первый раз его улыбку, она смягчила ему лицо, сделала добрым.
— Она у меня хорошая, в мать удалась. В Машу… И волосы, и походка, и смеется так же — тихо-тихо, будто ручеек бежит. Ага… И характер материн. Та, бывало, не крикнет, не зашумит, все спокойно, рассудительно… Хорошая была у меня жена!
Ольга поняла, Степану захотелось выговориться, — видимо, намолчался за время здешней жизни, а тут — пусть случайная, но внимательная слушательница.
— Любили вы свою жену…
— Любил? — переспросил Степан, и в голосе его послышалось что-то похожее на возражение. — Не то слово… Это… это выше! Как вам объяснить? И кошку любят, и собаку… А я не просто любил, а…
— Обожал? — подсказала Ольга.