— Нет, Джереми, тебя изменила не только смена деятельности, а прежде всего идея, которой ты был одержим, на основе этой идеи в тебе и прородилось стремление к самопознанию, жажда творчества и неукротимое желание помогать другим. Просто тебя поместили в те условия существования, которые являются наиболее благоприятными. Условия, в которых ты глубже дышишь, чище мыслишь, ярче чувствуешь. Только в этой среде ты смог начать жить, а уже будучи живым, в тебе стало пробуждаться и все остальное. Но главное, это найти внутренний огонь и разжечь его какой-нибудь важной мыслью, тогда ты начнешь понимать, что все время, которое было до этого момента, ты просто спал.
— Да, я догадывался о чем-то подобном, когда ощутил грандиозные изменения в своей собственной жизни, ведь одержимость идеей делала меня другим — абсолютно непохожим на себя прежнего, — произнес я, думая о том, как сильно переменился мир вокруг, с того момента, как я наткнулся на объявление господина Альберто в утренней газете.
— Людям свойственно врать самим себе, это их нормальное состояние, пока они не научатся разумной и осознанной жизни. До этого момента они будут слепы ко всему тому, что является привычным для среднестатистического человека, но абсурдным по своей истиной сути.
— Я понимаю, ведь это некая защитная реакция для сохранения собственной значимости, — понимающе кивнул я.
— Да, Джереми, ведь человеку нелегко признаться в том, что у него серьезный разлад в семье, к примеру. Но он постоянно будет твердить себе, что все хорошо и все члены семьи друг друга преданно любят. Но обстановка продолжает накаляться, она доходит до высочайшей точки кипения, и вот уже нет никаких сомнений в том, что необходимо срочно что-то менять, так как все летит в тартарары. Но он и этого не замечает, не хочет замечать. А когда вдруг обнаруживает это, то отказывается принять, бегая по кругу в жажде что-то восстановить или вернуть. Но уже поздно, он слишком долго обманывал себя, слишком часто думал о своем внутреннем иллюзорном благополучии, что позабыл о существовании тех, кто когда-то был ему крайне дорог.
— Да, к сожалению, с семьями такое очень часто происходит. Многие не замечают разладов, происходящих в кругу их родственных уз, но легко замечают их в других семьях, — слегка усмехнулся я.
— А как обстоят дела в твоей семье, Джереми? — поинтересовался Сказочник.
— У меня все хорошо, господин Сказочник, — ответил я, не очень довольный тому, что он коснулся темы моей семьи.
— А если сейчас попробовать поиграть в откровенность с самим собой? — начал наседать мой собеседник.
— Ну я много работаю, поэтому недостаточно времени посвящаю своим близким, но ведь это неизбежно грозит каждому, кто отдает себя служению какому-нибудь делу.
— Ну с твоим делом мы уже определились, оно стало призраком твоих умерших оправданий. Не цепляйся более за него, посмотри правде в глаза, почему твоя супруга уехала к родителям без тебя?
— Может, потому что ей стало скучно рядом со мной, — едва сдерживая слезы ответил я.
— Много ли времени вы проводили вместе? — Ты был ее преданным мужем, но преданным не ей, а своим иллюзиям, даже в свободные вечера вы отдыхали отдалившись друг от друга, разве это признак доверия и любви между людьми?
— Мы почти не проводили время вместе, лишь иногда на день рождение нашей дочери. Все свободное время я отдавал работе, которая не приносила мне счастья, — сквозь слезы произнес я.
— Как и никому другому, Джереми. Такая работа, осуществляемая не ради чего-то или кого-то, а вопреки собственному выбору, внутренним предпочтениям и искреннем желаниям, никогда не сделает тебя счастливым. Как и не сделает счастливыми твоих близких, и даже тех, на кого она, казалось бы, направлена. Но на самом деле направлена она лишь на одного человека, на тебя самого. Теперь ты понимаешь, что предал своих близких ради пустышки, ради долгих лет собственного самообмана, от которого ты уже так сильно устал, что ухватился за первую же возможность из него вырваться, доверившись вещам для тебя столь абсурдным и неприемлемым. Ведь ты уже был готов ко всему, лишь бы не оставаться на том месте, где и так простоял слишком долго. Больше ждать было просто нельзя. Лишь изменившись ты бы смог спасти себя, иначе же тебе грозила бы скоротечная погибель, вызванная твоим долгим и мучительным увяданием. Но спасение пришло, твои силы были восстановлены, ты начал ощущать вкус жизни, теперь ты вправе взглянуть на мир новыми глазами, теми, которые и должны были быть у тебя изначально.
— А чьими глазами тогда я смотрел на мир все это время? — спросил я, смахнув рукавом льющиеся слезы.
— Глазами своей матери, выбравшей твой изначальный путь. Общества, осуждающего тебя за право выбора, а также за поступки, которые кажутся ему неприемлемыми. А еще ты смотрел на мир глазами трусости и заложенных в тебя стереотипов, бой которым ты осмелился дать лишь на тридцать девятом году своей жизни. А ведь это надо было сделать раньше, намного раньше.
