Что же касается самой цитры — уж и не знаю, как сказать, — нет, в сущности, и она тоже не изменилась, да и причин для изменения не было, с чего бы это ей вдруг, ведь глаз у нее нету, видеть ничего не могла, да и вещь она мертвая, бесстрастная. Однако моментами мне кажется, что одна струна стала звучать слегка приглушенно, вроде как одрябла, чуть-чуть, самую малость. И хотя слава моей игры не ослабла ни на минуту, но я сам порой замечаю некоторую несуразность в струне, как будто звук глохнет чуть быстрее, чем обычно, некоторое ослабление, потерю упругости, едва слышимую, потерю твердости, впрочем, слушатели не замечают, это им не мешает, а стало быть, и мне не должно мешать, а это ведь главное, не так ли? Ну, скажите что-нибудь, подтвердите, что вы не заметили изменения, прислушайтесь к этой струне, как звучит, вроде ничего, ведь правда, ничего? Так что не о чем и разговаривать.
Итак, начинаем наш концерт. Игра на цитре, пение и декламация маэстро Орфея, царского сына, родом из Фракии. Ну не смешно ли, что царский сын выступает как актер, комедиант, уличный музыкант, эстрадный исполнитель. Когда-то это было немыслимо, но времена меняются, актерство больше не считается бесчестьем, профессия ничуть не хуже любой другой, а может, даже и лучше, чем царская. Во всяком случае не хуже. К тому же у нас сейчас шестой век до Рождества Христова, прогресс однако, столько всего изменилось! Не будем обманывать себя, господа, грядут времена демократии и равенства людей в правах, всё это неотвратимо, неизбежно, человечество жаждет равенства, и оно получит его! Надо идти в ногу со временем!
Что такое? Вам показалось, что я околесицу тут несу, болтовней занимаюсь, повторяю убогие фразы придворных демагогов? Может, оно и так, простите, я не ритор, не политик, я всего лишь актер, я же говорил, что я всего лишь лабух и исполнитель песен. Сейчас я начинаю выступление, вот только пальцы немного согреются, а то замерз я, был в таких холодных, таких холодных краях, что с Фракией не сравнить, с моей любимой Фракией. Вы, господа, хоть были во Фракии? Хоть кто-нибудь из вас видел, кому-нибудь из вас известен Херсонес, может, кто-то из вас проплывал Геллеспонт? Сколько раз я преодолевал его вплавь, ничего не боясь, один раз даже в бурю, эх, руки у меня были тогда такие крепкие, такие, как у полубога, сегодня уже не то, но пальчики, пальчики помнят, не так ли? Сейчас вы и сами увидите, а точнее сказать — услышите мои пальцы, вот только разогреются, минуточку. Оно конечно, в Египте теплее, чем во Фракии, это точно. Ладно, во Фракии вы, допустим, не были, ну а в Египте, господа, хоть кто-нибудь из вас был в Египте? Вот я, например, был, причем долго, долго там находился, впрочем, что я талдычу, все и так об этом знают, так что не о чем говорить; и такого я там насмотрелся, столькому всему научился, вы ведь хотите знать точно, не так ли? Извините, не могу, это тайное знание, сокровенное, для посвященных. Ох, и чему я там только не научился: и разным магическим заклятиям, и знамения божьи различать, и тайному письму, только не пришло пока еще время для этих вещей, так что я лучше начну:
Ничего ведь песенка, как? Но это пустяки, это так, проба пера, только чтобы вам показать, что цитра в порядке, что не потеряла ничуть от своей звонкой силы, ясности своего звучания; ну и кто это там говорил, что пальцы у меня заскорузли на морозе? Ничего подобного, пальчики что надо — помнят, и тонкие, и ловкие, одним словом — пальцы маэстро. А голос? Совсем не хриплый, даже если я слегка простужен, а что — ведь я был в холодном месте, дьявольски холодном, но уже выздоровел: голос точно колокол, а? Чтобы петь, голос должен быть безупречным, здесь нет степеней чистоты, голос, он или совершенный, или считай, что нет его вовсе, даже самая маленькая ошибочка, пусть незаметная, малюсенькая, легкая фальшь сразу портит всё, с голосом шутки не проходят, голос — дар божий, нет дара — нет и пения.