Замечательный эпизод наблюдала недавно. Две молоденькие, очаровательно нежные, грациозные, умненькие ординаторши докладывают Марку свои соображения о больной, которая лежит на кушетке. Марк отчего-то сомневается в их выводах: «Нет, посмотрим вместе еще раз!» Он раздвигает пышные ягодицы пациентки и всматривается во что-то, мне не видное. Очки мешают разглядеть какую-то подробность, он поднимает их на лоб, приближается ближе к рассматриваемому объекту, еще ближе – его подбородок утоплен в кушетку, прогибающуюся под телом, лицо почти соприкасается с… ну, не знаю, как это назвать… девочки в полуобмороке от такого интимного прилегания… и вдруг: «Великолепно! Вот видите это углубление? Я же говорил, что диагноз неправильный!» А дальше блестящая получасовая лекция о различии между двумя формами анальных опухолей.
И все это должно уложиться в 10–12 часов. Потому что даже хороший врач должен спать и есть, ходить на свадьбы родни, учеников и пациентов. Когда-никогда прочесть недельную главу Торы. Повидаться с собственными детьми и внуками.
Он страшно занят! Такие трюки, как говорить по телефону с одним, просматривать снимки другого, а третьему показывать жестом, куда ему сесть для длинной беседы, – жизненно необходимая способность. Кто этому не научится, большим врачом никогда не станет – просто не успеет!
На днях Марку звонил пациент. Разговор был такой: «Привет, брателла! Помнишь меня? Я Моше Коэн. Конечно помнишь! Ты ведь меня вылечил в девяносто седьмом году – такой хороший врач! Смотри, брателла! Ты тогда давал мне беленькие таблетки – у меня тогда живот болел. Кругленькие такие… Слушай, выпиши мне еще раз. Они отлично помогают. Будь другом, пришли рецепт факсом. Ну, пока!»
Марк кладет трубку, смотрит на меня, хихикает. Чувство юмора не изменяет ему никогда. Иначе не выживешь.
Одна из наших сотрудниц круглая дура. Настолько, что я иногда замираю, любуясь геометрическим совершенством ее ментального статуса. Дурость ее интуитивно-очевидна и не нуждается в доказательствах. Изучая ее поведение, я делаю важные заключения о природе глупости, а отталкиваясь от них, и о природе ума. Она пишет без ошибок на трех языках, пользуется текстовым редактором и водит машину. Когда она молчит, все в полном порядке. А когда говорит, ее шеф, человек умный, нервный и капризный, сжимает зубы и медленно выдыхает через нос. Увидев что-нибудь живое – жука, мышку или лягушку, она издает пронзительный визг, слышный на нескольких этажах, а в наших специфических краях означающий только одно – женщина увидела пояс шахида, и рука его уже тянется к кнопке… Однако это пустяки. Так, нервность… Главное – другое.
Мы с вами рассматриваем события, из которых соткана наша жизнь, как имманентно наделенные важностью и значимостью. Множество кривых распределения важности заполняет наше сознание, и каждый объект, событие или ожидание события находят на этих кривых свое место. Собственно, жизнь наша и состоит в том, что объекты, люди, события и ожидания перемещаются по шкалам своей значимости, иногда уходя за горизонт, так что в это время никакая другая мысль не способна отвлечь нашего внимания. Дурак не знает никаких распределений. Все вещи одинаково важны. Все вопросы требуют одинаково срочных ответов.
Она взволнованно влетает в кабинет босса в минуту, когда тот решает сложнейшую проблему, цена которой – будет жить или умрет его пациент. Он напрягает всю силу интеллекта, обращается в туманные глубины своего «я», выуживая помощь интуиции, прикидывает, как бы поступил доктор NN, подбрасывает доводы за и против и уже приближается к некой точке равновесия, которая и будет решением задачи. Мысль медленно сползает в выстроенном им многомерном пространстве размышления к правильному решению. В это время секретарша гневно говорит: «Я уже полчаса стою здесь перед тобой и спрашиваю, заказывать ли мне третий ключ от твоего кабинета или нет?! Я не могу работать в таких условиях! Ты не отвечаешь на мои вопросы! Ты не уважаешь мой труд! Ты не ценишь моих усилий!» Ее голос проникает в его сознание и обрушивает тонкие своды уже достигнутых соглашений между «да» и «нет». Он поднимает на нее глаза и говорит сипло:
– Выйди из кабинета и никогда больше сюда не заходи.
Она горько плачет в своей секретарской, не закрыв дверь в коридор. Все проходящие (и ее шеф тоже) слышат в десятый раз душераздирающий рассказ о пережитых ею унижениях. Дело безнадежно! Она никогда не пробовала думать и не знает, что умственная работа не фигура речи, а мучительное изматывающее усилие. Вопрос о третьем ключе для нее такой же важный и насущный, как вопрос о том, что спасет Йосэфа Мизрахи – операция или облучение.
Она не уволится, и он ее не уволит. На то есть свои причины…
Скованные одной цепью… «Пока смерть не разлучит нас…»
