Но при этом даже самый нерешительный провинциальный кюре может снять трубку и сказать ему: «Ури, у меня больной… Что-то мне не нравится… я боюсь… не посмотришь на него?» И через полчаса Ури придет, без свиты и стажеров, без герольдов и фанфар, тихонько зайдет в палату, посмотрит, послушает и, если надо, назначит операцию на послезавтра. А если очень надо – на сегодня вечером.
Его доброта и бескорыстие не обсуждаются – как усомниться в том, читал ли Тору рав Овадия Йосеф[9]. Однажды он побывал заведующим отделением грудной хирургии и много месяцев выпутывался из этой должности, на которую согласился только временно и только из-за острой служебной необходимости. Он не любит распоряжаться людьми…
Мне никогда не доводилось беседовать с ним об искусстве, но если кто-нибудь усомнится в его глубокой и разносторонней образованности, я готова биться с обидчиком врукопашную или на эспадронах.
Да что я? Все женщины смотрят на него одинаково: американские адвокатессы и иерусалимские студентки, немолодые профессорши и зачуханные уборщицы… Но все знают, что он с молодости состоит в браке и верности своей никогда не нарушает. У всякого свои недостатки.
У меня случился тяжелый день. Тысяча мелких дел сплетались, не оставляя времени на передышку. Трудные решения, тяжелые больные, противные мысли, беготня по этажам. И такая нетерпеливость, которая не позволяет даже дождаться лифта…
Потом где-то в Иерусалиме разыскивала одну-единственную аптеку, где было нужное лекарство. Потом еще куда-то ездила по необходимым и неотложным делам под дождем и в тумане. Думала про себя обидное…
Припарковалась у поликлиники, чтобы взять рецепты, и тут подошел симпатичный человек и попросил мои права и паспорт на машину. И я с трудом сообразила, что это дорожная полиция и что я не остановилась на знаке «стоп».
Он вставил мои права в какой-то приборчик и сказал напарнику: «Четыре года никаких нарушений». Потом посмотрел на меня доброжелательно и спросил: «Устала, да? Ну, ничего, бывает». И вернул мои документы.
Они уехали, а я задумалась, о чем мне это напоминает. И вспомнила: почти в этом же месте и не так давно другой добрый человек сказал другой нарушительнице: «Женщина! Я не осуждаю тебя! Иди и не греши!»
Психолог, который лечил меня от депрессии после того, как Лева умер, почти ничего не говорил. Я приходила, садилась в кресло напротив него. Он улыбался и подставлял мне коробочку бумажных носовых платков. Потом для затравки произносил что-нибудь нейтральное вроде: «Устаешь на работе?»
И всё! Дальше я говорила и плакала сама, безо всякой помощи. Рассказывала, что устаю ужасно. Раньше Лева помогал, показывал, а теперь – всё сама, как умею. Под свою ответственность.
И с сотрудниками трудно… Они и всегда работают хорошо, но когда Леву лечили, всю душу вкладывали. Каждая сестра, каждый врач сделали для нас что-то такое, что не оплатишь ничем. Я осталась должна. В глубоком долгу перед всеми…
Психолог молчал и только подкладывал новую пачку платков.
Интересно, что вне сеансов я плакать совершенно не могла. На душе серо, тускло и безвидно. Поплакав у психолога, выходила почти счастливая, с облегчением и каким-то подобием надежды. К следующей неделе я ждала сеанса с нетерпением.
Один раз рассказывала ему, идолу молчаливому и улыбчивому, что Лева никогда мне не снится. Ни разочка! И вспомнить его молодым не могу. Как будто вся наша жизнь – это только четыре последних года после диагноза. Психолог поскучнел, зашебуршился в своем кресле, записал что-то в тетрадочку, в которой строчил все время, пока я рассказывала про свое обыкновенное женское, и предложил: «Может, ты про него напишешь? Про вашу жизнь, про важные события?»
Я представила, как приду домой, сяду за стол, возьму из стопочки листок в клеточку и напишу… Какое первое слово я напишу? Со всей очевидностью стало ясно, что в русском языке такого слова нет.
Прошло несколько лет. Я уже ходила на кладбище только раз в неделю. О трех месяцах бесед с психологом вспоминала безмятежно. Плакать не получалось, да не больно-то и хотелось.
Я открыла свою страничку в «Живом Журнале», потому что очень любила Акунина и все его затеи; он назвал Благородным Собранием клуб своих комментаторов, и я сунулась туда, хотя вообще публичность мне была чужда и неприятна. Открытый журнал манил что-нибудь рассказать, и я стала описывать наиболее экзотичных из своих сотрудников. Несколько читателей случайно забрели ко мне и похвалили.
