Это оказало огромное, совершенно несообразное влияние на мою писательскую потенцию. Я разразилась десятками рассказов. Самые лучшие, смешные, что помнила наизусть, Левины байки излились в тексты. Теперь эти тексты читали уже несколько десятков человек. Некоторые даже говорили, что мне надо издать книжку. Я, разумеется, не приняла это всерьез. Но всякое событие в жизни стало выстраиваться в моем воображении в форме рассказа. Какие-то смешные обстоятельства оказались совершенно непригодными для литературизации, а другие, вполне заурядные, обрастали подробностями и встраивались в канву другого материала, другого времени и других ощущений. Рассказов уже было больше двух сотен.
Однажды я познакомилась с настоящим писателем. Автором множества романов, переведенных на всякие языки. Даже на китайский. Он прочел пяток моих рассказов и сказал: «Да, это литература. Из этого надо сделать книгу. Ее можно и не издавать, но сделать вы обязаны. Книга – это не сумма рассказов, а объект культуры».
Я очень испугалась провиниться перед культурой. Так появилась моя первая книжка.
Множество людей, которых я никогда не видела, доброжелательно здороваются со мной в коридорах. То есть это я их не видела, а они видели меня много раз, озабоченно пробегающую мимо то с медицинскими документами в руках, то с каким-нибудь прибором, а то и с двухметровой лестницей-стремянкой. Им страшно и тревожно. Они смотрят на нас, уверенно снующих в белых халатах, и ждут какого-нибудь знака, заверяющего, что с ними или их родными все будет в порядке и закончится хорошо. Я всегда охотно и подробно отвечаю на их вопросы, отлично представляя себя (да, в сущности, и побывав) на их месте.
Но среди многих тысяч лиц, которые я забыла, есть несколько десятков человек, навсегда оставшихся у меня в памяти.
Старая дама в черном пришла к нам в сопровождении двух девочек-подростков, звавших ее «мама». Она говорила на великолепном аристократическом английском языке. Ее доброта была видна в каждой улыбке, на которые она не скупилась, и по тому, как льнули к ней девочки, напуганные незнакомой больничной обстановкой. Но не возникало никакого соблазна покровительственно похлопать старушку по плечу и сказать ей: «Не бойся, милая, все будет в порядке!» Ее фамилия Хусейни не говорила мне абсолютно ничего. Я ведь не родилась в Израиле
На следующий день она пришла с другими девочками, которые тоже называли ее мамой. Оказалось, что госпожа Хусейни принадлежит к древнему иерусалимскому арабскому роду, который известен среди прочего своими знаменитыми разбойниками и злодеями. Она же, для компенсации их многовековых зверств, была почти святой, отдававшей все свои силы школе для арабских девочек, открытой ею на свои средства. Она никогда не была замужем. Каждый день с ней приходила другая пара – по-видимому, право сопровождать ее было для них почестью и наградой. Все они говорили на прекрасном английском, были хорошо воспитаны и искренне любили свою директрису.
Лечился у нас и старый рав Кадури. Вокруг него всегда крутилось множество молодых ультраортодоксов, некоторые из них производили впечатление абсолютных недотеп. У него был рак гортани. И доктор Пригода вылечил его за два месяца. Знаменитый каббалист был к тому времени очень-очень стар. Ему было сто три года, и сгорбленный скелет его требовал от лечащего врача особого медицинского искусства. Ни один анатомический атлас не давал представления о конструкции его организма. Однако удивительно не то, что он совершенно выздоровел, а то, что тяжелое лечение, которое в таком возрасте может стать и смертельным, великий чудотворец прошел вообще без каких-нибудь побочных явлений. Морщинистая кожа на шее не покраснела, он не испытывал трудностей с глотанием, не жаловался на боли в горле… Просто ходил день за днем в окружении странных людей, боготворивших его, а потом невнятно благословил всех – и был таков.
Другим незабываемым для всех нас пациентом стал серьезный, мужественный, рыжий и лобастый шестилетний Петухов. Он приходил на лечение со своим дедом. Спрашивал о том, что было действительно важно, выполнял то, что от него требовалось, точно и безукоризненно и влюбил в себя всех сотрудников обоих полов. У него образовалась какая-то редкая опухоль глаза, которая не угрожала жизни в целом, а зрение его нам, кажется, удалось спасти.
Одну девочку, которую мы все полюбили самозабвенно, звали Тирца. У нее была чудесная живая мордашка и фигурка эльфа. Она ходила в нарядных платьицах и лаковых туфельках. После нескольких курсов лечения, которые ей пришлось пройти у нас, она почувствовала, что все вокруг свои и всем она может доверять, как собственной маме. Я помню сценку, когда она, увидав на стене картину, спросила взрослого, который стоял рядом: «Что это?»
