Такое лечение должно заменять операцию, при этом избегая всех неприятностей и опасностей хирургии. Поэтому оно должно быть исключительно точным. Голова и шея пациента располагаются на специальном, для него вылепленном, удобном держателе. Сетчатая пластиковая маска плотно прилегает к лицу, защелкиваясь на держателе. Все это окружено множеством датчиков, позволяющих приборам и техникам следить за тем, что фотоны попадают именно в запланированное место. Если по какой-то причине положение головы меняется хотя бы на полмиллиметра, облучение автоматически прекращается и только после целой серии снимков и смещений подвижной кушетки, на которой лежит больной, снова возобновляется.
Мы начали в четыре. Все шло благополучно. Первая половина – почти без сбоев. Рав только иногда чуть всплескивал кистями рук, вероятно размышляя о чем-то, вызывающем у него сомнения. Но он явно уставал. Руки поднимал все выше. Каждое движение останавливало лечение и возвращало назад на много минут. По внутренней связи техники умоляли не двигаться, обещали закончить очень скоро. Время тянулось как резина. Ничего нельзя было сделать. Старик устал, жаловался, что ему тяжело, просил отпустить на волю. Мы ринулись к семье. Тут оказалось, что почтенный раввин не совсем в себе. Сын его объяснил, что отец быстро забывает, о чем ему говорили минуту назад. И вообще разум его уже не вполне контактирует с миром.
Мы освободили раввина от маски, посадили и дали передохнуть. Врач, жена, сын и любимый ученик Иехезкель обступили его и уговорили снова лечь и продолжить процедуру. Договорились, что ученик будет с ним все время разговаривать. И именно ради этого разговора я и начала рассказывать вам эту длинную и довольно печальную историю.
Парень не сводил глаз с экрана и говорил: «Сейчас рав лежит прекрасно. Рав поднимает руку! Раву не стоит поднимать руку! Почтенному раву лучше опустить руку! Лучше не поднимать руку!!! Вот! Вот так гораздо лучше. Раву стоит лежать без движений. Не стоит! Не стоит поднимать руки!!! Теперь гораздо лучше. Так мы очень быстро закончим. Раву не стоит двигаться! Доктор сказал мне, чтобы я передал раву, что ему запрещено двигаться. Ему нельзя! Это не я. Это доктор. Почтенный рав всегда учил нас, что мы все должны выполнять распоряжения врача. Мы почти закончили. Я начинаю считать. Я обещаю, мы закончим, пока я буду считать до шестидесяти. Один… два… раву, не стоит! три…»
И когда он досчитал до шестидесяти, мы действительно закончили это казавшееся совершенно безнадежным дело. На часах было шесть.
А вы мне толкуете про Конфуция…
Вышла в коридор, вижу – привели каторжника. То есть стоит красавец лет сорока, окруженный тремя тюремщиками. На ногах кандалы, на руках наручники. Весело болтает со своей охраной. Все четверо явно одного поля ягоды – крупные, крепкие и не обремененные печатью интеллекта. Узника привели с диагнозом «лимфома». Дело вполне серьезное – если не лечить, можно и умереть. Срок ему мотать явно не за экономические преступления. И не террорист какой, не дай бог! Свой брат мафиози местного разлива. И без оков вряд ли убежит: в тюрьме или в бегах – лечиться все равно в том же месте… А алюминиевые цепи на ногах – по протоколу.
Трое сопровождающих будут приводить его теперь каждый день. Ходить с ним на анализы, к медсестре, на осмотры. Вот к социальному работнику не поведут. В тюрьме свой есть. И психолог, наверное, тоже. Пирожное и стакан сока от волонтеров, которые заглядывают, чтобы полакомить больных, достанется всем четверым.
Зашла я обратно к себе в кабинет – захотелось рассказать, что видела пациента в железах. Нет! Не получается на иврите. Не поймут. И вериги на иврит не переведешь. И оковы как-то не существуют в этом языке. И узы тоже. О кандалах уж не упоминаю. Наручники – это есть, конечно, но никакой романтики. А на ногах – цепь. Одно и то же слово для золотой цепочки на шее и для цепи на ногах. И как рассказать? Ведь вся сочность рассказа растворится в тусклых словах…
Удивительное дело – есть множество слов для названия сбора разного урожая. Для злаков – жатва вроде. Особое – для винограда, особые для каждого: фруктов, маслин, фиников, ягод. Чтобы не перепутать важнейшие вещи. Отжать масло из оливок – это совсем не тот глагол, что отжать сок из винограда, и совсем другой – отжать сок из фруктов. Ясно, чем занимались люди, создавшие этот язык…
– Знаете, – говорю, – кого сейчас видела в коридоре? Жана Вальжана!
Заулыбались… Поняли.
