Уже через несколько дней, когда случилось маленькое осложнение – сам профессор Вешлер не смог попасть в вену, он велел позвать Цви. Мы были удивлены: кто этот симпатичный парнишка против Вешлера, врача с мировым именем, а по второй специальности хирурга с огромным опытом?! Но Цви прибежал, мельком взглянул на больного и моментально ввел иглу в глубокую, иссохшую, почти несуществующую вену. И снова убежал выполнять бесконечную вереницу обязанностей врача «митмахе», что в переводе означает «приобретающий специальность».
Профессор Вешлер (вечная ему память!) был выдающимся онкологом с мировой известностью и совершенно уникальной личностью. Мне, работавшей тогда техником, довелось быть с ним в теплых и почти приятельских отношениях и слушать охотно и с подробностями рассказываемые для меня истории из его жизни. Он совершенно не понимал идеи социального неравенства и искренне не считал себя человеком более важным, чем я или наш уборщик. При этом он не отличался добродушием: на еженедельных обсуждениях пациентов отделения он мог, пользуясь своей невероятной эрудицией, разнести в пух и прах любого врача, невзирая на личность. Обсуждения, стихийно вспыхивающие после его слов, безусловно оказывались курсами повышения квалификации для каждого присутствующего, включая других профессоров.
Он научился читать в одиннадцать лет, когда в сорок четвертом году был освобожден из немецкого концлагеря и вместе с сестрой (двое детей – единственные оставшиеся в живых из огромной семьи) пешком в распутицу побрел по Европе искать себе пристанища и хлеба. Тогда его родными языками были немецкий и идиш. Через пять лет он блестяще закончил школу где-то на Буковине и поступил в Московский медицинский институт. И не какой-нибудь, а МОЛМИ. К семьдесят третьему году уже заведуя онкологическим отделением, он при первой же возможности уехал в Израиль и с легкой душой начал все сначала. Он одинаково свободно владел английским, немецким, румынским, русским, идишем и ивритом. И, не дрогнув, прошел путь от врача-практиканта до полного профессора Еврейского университета.
Когда симуляция закончилась и больной ушел, я спросила Вешлера, почему он вызвал именно нового практиканта, чтобы сделать сложную манипуляцию.
– Как, вы не знаете? – удивился Вешлер. – Ведь Цви приехал в Хадассу после трех лет работы в полевом госпитале в Свазиленде. Он делал там ВСЁ. Работал одновременно как терапевт, медбрат, акушер, хирург, психиатр и социальный работник. У него огромный опыт.
После этого мы стали приставать к Цви с расспросами и каждый день получали какую-нибудь новую восхитительную байку. Он родился в Претории, и после окончания медицинской школы его отец (врач, разумеется) уговорил его поработать в палаточном госпитале, раскинутом на огромной территории где-то на юге Свазиленда. Больные сходились туда самотеком и занимали приглянувшиеся им места – кто в палатках, кто просто под деревом. Контингент был не балованный, еду разносили для всех, не сверяясь со списками. Часть пришедших, вероятно, так и остались незарегистрированными. Некоторые умирали прежде, чем к ним успевал подойти врач.
Отец снабдил Цви бесценной старой книгой «Справочник молодого практикующего врача», в нем были подробные инструкции, как делать манипуляции, которые врач еще никогда не делал сам. Инструкции носили безупречно практический характер. Например, по поводу интубации имелось такое указание: «Если вы никогда раньше не делали интубацию, скажите вашей медсестре, что хотите посмотреть, умеет ли она делать эту несложную процедуру. Если умеет – внимательно следите за ее действиями. Если же нет – посадите больного в позицию…»
Он замечательно рассказывал, и мы не могли не хохотать, слушая, как они выписывали из госпиталя старичка, которому хотелось умереть у себя дома, в далекой провинции. И как санитар провожал его на поезд с ведерком морфия, которого по расчетам врачей должно было хватить, чтобы утолять боль, глотая три раза в день по ложке, до самой его близкой смерти.
Забавно было то, что от врачей того госпиталя неуклонно требовали носить галстук: традиция английского врачебного этикета не могла быть нарушена ни под каким видом. В этом смысле у нас Цви получил роздых и полную свободу. Он приезжал на работу в шортах на велосипеде. Я отлично помню, как, опаздывая на пятиминутку, он бегом мчался по коридору вот в таком виде: огромные кроссовки, выше – голые волосатые ноги, выше – грязный и мятый медицинский халат, а на голове – велосипедный шлем с зеркальцем заднего вида, который он забыл снять.
星の光は冷たいものだが、
あの星の 光だけは
灼けるようだ。
