Работа техника радиотерапии требует немалых знаний, очень специфических навыков, сноровки и опыта, а также пристальной внимательности и психологической совместимости с коллегами и пациентами. Кроме того, существует неписаный поведенческий код. Например, техники никогда не пререкаются в присутствии пациента и не повышают голоса – больной должен чувствовать их спокойствие и уверенность. Ему, бедняге, и своих тревог и сомнений хватает. Персонал обязан излучать безмятежность.
С учетом всяких тонкостей даже год-два работы техником еще не делают тебя достаточно самостоятельным. И через пару лет ты нет-нет да и вынужден обратиться за помощью к более опытным.
Лимор не замечала этих профессиональных тонкостей. С первого дня она стремительно влетала в святая святых – комнату, где больной лежал на столе, хватала, не дожидаясь двух других техников, пульт и целеустремленно начинала крутить все, что крутилось, вокруг всех трех осей. Входили ее напарницы, не без усилий отнимали у нее пульт управления и, пытаясь подавить раздражение, говорили пациенту несколько ободряющих, ничего не значащих слов. После этого все выходили во внешний отсек, где находится главный пульт, и там Лимор мягко объясняли, кто она есть и какая от нее польза. Она принималась рыдать, что давало возможность спокойно принять трех-четырех пациентов, пока она не успокоится и не вернется на боевой пост. И там она снова ощущала себя Главным Целителем и бросалась отвечать на любой вопрос пациента. Она и представления не имела, что вопрос «Можно я приду и в пятницу тоже?» имеет биологический, медицинский, административный и социальный аспекты. Поэтому твердо отвечала на все по своему куцему разумению. За что получала чувствительный нагоняй и снова убегала рыдать.
Однажды, пожалев новобранца, жестоко цукаемого дедами, я позвала ее помочь мне с измерениями. Я измеряла длины катетеров, имплантированных в тело больного, а Лимор взялась записывать их в соответствующие столбцы.
– Двенадцать и шесть, – продиктовала я, – или даже двенадцать и семь…
– Послушай, – строго сказала Лимор, – если ты физик, то должна понимать, какую неточность в расчет внесет ошибка в один миллиметр!
После этого во мне, старой обозной кляче, проснулся боевой конь, изысканным аллюром гарцующий на параде перед гренадерским полком, и я сказала ей все, что думала по этому поводу, и даже, кажется, еще больше.
Через два месяца после начала работы она тихо исчезла, а еще через полгода стихли бурные воспоминания о ней, и ее имя кануло куда-то вглубь богатейшей истории нашего отделения.
В один из очень плотно загруженных дней меня позвали в онкологическое отделение, чтобы дать пациенту радиоактивный йод. Он нужен для лечения после удаления щитовидки. И действительно радиоактивный. Так что счетчик Гейгера, лежащий рядом со свинцовой коробочкой, в которой прячется капсула, действительно трещит. Значит, действуя по справедливости, мы стараемся делать это по очереди. Доза, которую может получить физик, конечно, крошечная. А все-таки суммируется. Потому я и не могла попросить молодых услужливых сотрудников избавить меня от нудной тягомотины.
Бросила три начатых дела, схватила тележку с контейнером, счетчиком и необходимыми бумагами и помчалась из своего глубокого подвала на нужный этаж. Влетев в комнату, где меня должен был ждать больной, я обнаружила там уборщика, который упоенно гонял по полу обильно-пенную теплую воду. Я аж зашипела от ярости. Выскочила в коридор и дала волю справедливому гневу.
«Зачем меня звали? – вопила я. – У меня нет времени заниматься глупостями. Не буду я ждать, и даже не заикайтесь об этом! Звоните, когда все будет готово и больной в пижаме будет лежать в убранной палате на застеленной кровати. А если в это время меня уже не будет, что ж, пусть дежурный врач дает йод сам!»
И я удалилась к своим делам. Великое благотворное действие праведного гнева – я вернулась к себе оживленная и энергичная и с удовольствием занялась неотложными расчетами, проверками и замерами.
Через полчаса мне позвонили, что все готово. Мой голос звучал надменно и властно. Молоденькая сестра из отделения явно трепетала. Она робко подтвердила, что больной переоделся, что ему дали сменную одежду и полотенца, что в комнате есть одноразовые стаканы и все готово к моему приходу.
Я поднялась второй раз. Действительность превзошла самые пессимистические ожидания. Посреди комнаты стояла величавая арабка, одетая во множество длинных национальных одеяний. Она явно не знала, зачем ее сюда впустили. Сестры оправдывались тем, что она не понимает на иврите
Я сменила гнев на сарказм – хорошо правому!
– И что??? Я с ней буду объясняться по-арабски?
– Ну что ты! Вот как-раз пришел доктор Салах. Он ей все-все объяснит. Ты только скажи ему, что надо, он ей все переведет
