Два раза в месяц Лиза ездила навестить мать. Как всегда, отправлялась с наилучшими намерениями, а возвращалась редко когда не расстроенная и раздосадованная. Каждый раз просила маменьку переехать в Сестрорецк. Уверяла, что так могла бы гораздо лучше заботиться о ней, знать, что ее здоровье благополучно, а в противном случае немедленно принимать меры – врачи в Сестрорецке самые наилучшие. И каждый раз Ирина Михайловна говорила, что не может жить в глуши без концертов, вернисажей и Мариинского театра. И никогда Лизе не хватало духу напрямик спросить, сколько раз она бывала в театре с тех пор, как они живут на два дома. А стоит ей стать понастойчивей, как мама намекает, что дочь хлопочет из денежного интереса к квартире, половина которой принадлежит ей по наследству. А если не об этом, то уж непременно о Лизином замужестве. И тут маменька не упускает никакой возможности упомянуть ее возраст и отозваться неодобрительно о Лизином образе жизни. Женихи у нее всегда под рукой. Сорокалетние вдовствующие купцы или непутевые сыновья ее гимназических подруг, так и не женившиеся к тридцати годам. Поцеловав ее на прощание и усевшись в вагоне, Елизавета Прокофьевна иногда думает, что материнское упрямство в решении жить в Петербурге хоть и обходится недешево, а все же дает спокойствие и душевное равновесие на две недели, остающиеся до следующего визита. Если бы маменька переселилась к ней, не надо было бы содержать ее прислугу – Настя и кухарка Глаша играючи справились бы с семьей из двух человек. Не пришлось бы оплачивать ее счета на электричество, уголь, дворника и бог знает на что еще. Зато не было бы ни единого обеда в тишине и по собственному вкусу. Господь милостив!
В одном мама была права. Что говорить, Лиза и сама не забывала – замуж идти необходимо. И партии возможные встречаются не так уж редко. Некоторые офицеры, покинув курорт, продолжают писать ей письма месяцами. И, пожелай она проявить благосклонность к их ухаживаниям, замужество было бы вполне возможно, невзирая даже на то, что папенька принадлежал к купеческому сословию. И давеча в магазин зашел господин, проявивший незаурядную осведомленность в искусстве. Высказывал разумные суждения о венском модерне и даже некоторое знакомство с обществом «Сецессион». Трудно было не заметить, что образованная и оживленная художница ему понравилась, – есть ли хоть одна женщина, которая не почувствует момент, когда внимание мужчины становится на градус теплее вежливости и предписанного обычаем почтения к даме.
Встреча их была забавной.
Он вошел в магазин – в торговом зале было пусто. Однако дверь в мастерскую оказалась открыта. Там за столом с верстачком сидела женщина в фартуке.
«Одну секундочку, сударь, сейчас же к вам выйду. Оглядитесь пока, может, что-нибудь придется по вкусу», – весело сказала она. Он огляделся. На стенах за прилавком и между шкафами висели необычные предметы: прямоугольные, круглые, овальные блестящие металлические пластины, фраже наверное, с чудесно выгравированным черненым цветочным орнаментом.
– А вот и я! – Женщина из мастерской встала за прилавок. – Что месье понравилось у нас?
– Голубушка, я бы хотел поговорить с хозяином магазина, не могла бы ты его позвать?
– Я и есть хозяин, милостивый государь, Елизавета Прокофьевна Гордеева-Стасова. Хозяйка и мастерица. Чем могу служить? – слова ее были строги, а в глазах таился смех.
Полный афронт. Покупатель рассыпался в извинениях и представился: «Петр Сергеевич Лобанов». Хозяйка смягчилась и пояснила, что обычно в магазине имеется приказчик, а в мастерской старший мастер, но вот именно сегодня она одна за всех. Он сказал, что в восторге от оригинальных работ на стенах, напоминающих лучшие изделия венского модерна, Климта и Отто Вагнера. Она улыбнулась.
– Я непременно зайду к вам завтра, – сказал он, – нужно прикинуть, кому я должен сделать подарки и какие именно.
И пошло-поехало… Князь Лобанов поправлял здоровье в санатории после ранения на дуэли. Вначале он просто заинтересовался привлекательной женщиной, потом стал думать о ней на прогулках, во время процедур и бессонными ночами. Потом посылал букеты, просил разрешения пригласить ее покататься в его автомобиле, скупил почти все ее работы, пытался свозить в Эрмитаж, где имел возможность показать великолепные залы, закрытые для публичных посещений, – она оставалась неприступна. Он дважды продлевал срок своего лечения, но в конце концов вынужден был отбыть в Петербург на службу.
Накануне дня отъезда он передал через своего лакея письмо. Там говорилось:
